Когда они летели обратно из Грозного с этим чиновником, тот блевал, не сходя с кресла себе под ноги, и продолжал пить, пока не заснул. А когда заснул, то обмочился. Бывший доцент сидел в белой рубашке и в серых светлых брюках, и одна штанина была темная от мочи. Прохор запомнил взгляд проходившего мимо второго пилота. Если бы тому летчику разрешили, то он выбросил бы этого марксиста из самолета где‑нибудь под Курском и этой войны бы не произошло. Как и многих других мерзостей. Через три месяца, в декабре 1991 этот чиновник с бесцветными пустыми глазами будет поддержать руку пьяного Ельцина, подписывающего Беловежский приговор своей стране. Если бы тогда пилот смог выбросить всего одного человека – сколько бы людей остались живы. Но тогда Прохор об этом не знал.
Прохор пил весь день 1 января никуда не выходя из комнаты, но водка не заглушала крики сгорающих живьем восемнадцатилетних пацанов. В эту ночь он сделал для себя страшное открытие: их жуткая смерть была нужна всего лишь для телевизионной картинки, чтобы люди не заметили как он, Прохор, раздает собственность всей страны этим, непонятно кем назначенным Борям и Ромам, которые сейчас оплачивают этот новогодний банкет.
– Я пришла утром, а ты спишь в ботинках на кровати. А когда тебя разбудила, ты встал, молча, не глядя на меня, как будто меня не существует, без всяких эмоций опять налил себе водки. Ты понимаешь, я хотела праздника, а ты пил водку. Я тогда испугалась стать такой как ты. Я хотела жить. А ты ничего не хотел. Кто ничего не хочет, тот уже умер. Он ходит, говорит, но он уже мертв.
– Ты сама тогда чуть не умерла, – вспомнил Прохор.
– Да. Чуть не умерла, – повторила Софья. – За три месяца ты ни разу не пришел ко мне в больницу.
В феврале 1995‑го у Софьи была передозировка наркотиков в загородном клубе, по сути, в элитном публичном доме для интеллигенции нового призыва. Когда‑то давно в этом же стародачном местечке пионеры‑тимуровцы строили коммунистическое будущее. Теперь их внуки устраивали оргии на деньги, которые им за услуги платили выращенные ими же хозяева страны, неожиданно для себя хапнувшие то, что создавалось миллионами людей.
Софья в этот момент поняла, что минута близости, основанной на общих хороших воспоминаниях, прошла. После тех событий Лизу отправили учиться в Европу. А они жили каждый своим. Она поняла, что если пять минут назад еще и был какой‑то смысл в разговоре о деньгах, то сейчас уже поздно. Она опоздала.
– Жалко, что из-за меня ты разучился любить. А теперь… – Софья залпом выпила давно налитую рюмку, – а теперь Прохор, даже если ты и добрый, но добра никому никогда не сделаешь. Любовь ‒ это главный винтик, главная шестеренка в механизме. Это как в часах: иногда все крутится, тикает, но без одного колесика время не покажет.
– Ни богу свечка, ни черту кочерга? – натужно рассмеялся Прохор. – Завтра я докажу, что я не самый бесполезный человек.
Софья чуть остановилась около двери, раздумывая над его словами, но ничего не добавив, вышла из кухни. Ей показалось, что Прохор немного не в себе. В этот момент у нее запел телефон.
– Софья Павловна? – она узнала голос Хамида. – Софья Павловна, такое дело: я сегодня позвонил на телевидение в студию одной популярной программы и предложил им материал. А они мне предложили кучу денег.
– Говори короче.
– Короче, Софья Павловна, если завтра вечером денег не будет, мы отдаем материал на телевидение.
– Хорошо, – ответила Софья, ничего не комментируя, нажала на отбой. «Да его проще и дешевле убить, – вдруг подумала она. – Как это я сразу не сообразила. Ведь если я даже отдам деньги, то где гарантия, что он через день не потребует еще? А так решаются все вопросы. Осталось придумать, как это сделать. А потом и Руслан одумается, и мы с ним уедем в Италию».
Глава 15
Летом 1455 года инок Филофей из Кирилло‑Белозерского монастыря повздорил с игуменом: ему казалось, что монахи в монастыре живут не по Закону Божьему, а по собственной воле и рассуждению. Утром он ушел из монастыря, несколько дней выбирал место, пока не наткнулся на родник на высоком лесном берегу реки Шексны, где и построил себе скит‑землянку. Спасаясь от мирских искушений, стали приходить к нему другие иноки. Строили кельи, а через год построили деревянную церковь Рождества Богородицы. Новая обитель отличалась строгим уставом и суровой жизнью. Заезжавший сюда из Ферапонтова монастыря Иван Грозный пожертвовал монастырю два села и деньги на строительство нового каменного храма. Во время смуты в 1614 году поляки сожгли кельи и деревянную церковь, но самое ценное монахом удалось спрятать или вывезти в соседние монастыри. Восстановили обитель уже только при Алексее Михайловиче.
Тихон с тремя монахами приехал сюда настоятелем ранней весной 1993 года. На солнечной стороне высокого холма под монастырем начал таять снег, и ручьи текли в Шексну, которая в этом месте поворачивала почти назад, образую красивую излучину. Холодное солнце блестело серебром в реке, терявшейся в хвойных лесах, которые шли отсюда до самого Белого моря.
