— По-правде, был молодой человек, — нехотя признался гипнотизер. — Слышал, что на медицинском факультете Парижского университета учился, кажется, серб, а может болгарин, так вот он, как говорят, я лично не видел, мог навести устойчивое воспоминание. Правда, исключительно на барышень до восемнадцати лет, чем, как говорят, беззастенчиво пользовался.
— Видели его?
— Мельком. Как-то в коридоре на него показали. И знаете? Ничего особенного, средняя внешность, совершенно не запоминающаяся. Болгарин, одним словом.
— Фамилию болгарина не припомните?
Но Жарко лишь презрительно фыркнул.
Между тем Герасим измусолил пятерней затылок, но разумение не желало возвращаться в крепкую башку извозчика. Родион Георгиевич легонько толкнул его в бок:
— Ну, братец, теперь вспомнил, кого вез?
— Эх, вашбродь, незадача вышла, — сообщил Герасим, дочесывая. — И как я мог запамятовать? Ума не приложу. Вроде все так ясно видел… бес, чисто дело, бес попутал.
Коллежский советник протянул листок с гербом гостиницы «Европейская»:
— Изволь подписать…
— Ето чево будет? — заволновался Растягаев.
— Интервью твое для газеты… Разве не ясно?
Извозчику страсть как хотелось узнать, не полагается ли ему хоть какое вознаграждение, но решительный взгляд городового Трифонова советовал покорно царапать закорючку.
— И вы, господа, извольте засвидетельствовать, — попросил Родион Георгиевич.
Постовой немедленно исполнил, а вот месье высказал сомнение:
— Отчего вы интервью как полицейский протокол оформляете?
Ванзаров принял нашего «француза» за локоток и доверительно сообщил:
— В редакции «Нового времени» насчет истины удивительно строгие правила.
Правила царили просто иезуитские. Распорядок и дисциплина. Благообразное направление мозгов. Отличное образование. Так ведь и готовили не каких-нибудь студиозусов — будущих бунтарей, а верных сынов отечества, чиновников не ниже четырнадцатого, а то и девятого класса, судя по прилежанию. Все будущие министры да их товарищи. Штучный товар-с!
Дыхание государственных пределов ощущалось даже в коридоре. Идеальная чистота с тишиной напомнили ротмистру казарму перед высочайшим смотром. На этом сходство заканчивалось. По стенам красовались портреты значительных выпускников и отличившихся преподавателей, а свободные места опрометчиво отдали книжным шкафам.
Аккуратненький старичок швейцар проводил Джуранского в канцелярию и предоставил заботам лицейского чиновника, коротавшего остаток лета в одиночестве. Господин Вихарев, коллежский секретарь, любезно осведомился, чем он может быть полезен.
— Я хотел бы получить сведения о вашем питомце, — сообщил ротмистр.
— Какого года выпуск?
— Скажем, год или два тому назад.
Милейший Вихарев извлек из шкафчика голубую книгу с золотым тиснением и с готовностью раскрыл:
— Изволите сообщить фамилию?
— Петр Николаевич Морозов.
Чиновник поводил пальчиком по списку и с сожалением сообщил, что таковой не числится.
— Простите, видимо, напутал. Возможно, его зовут Петр Александрович Ленский, — предположил Джуранский.
Вихарев внезапно помрачнел, захлопнул талмуд и спросил строго:
— По какому праву занимаетесь подобными расспросами?
— Я из сыскной полиции…
— Предъявите документ, удостоверяющий вашу личность.
Железный Ротмистр характер проявлять пока не стал, а покорно развернул книжечку Департамента полиции. Коллежский секретарь не только прочел, но и тщательно переписал сведения, а потом решительно заявил:
— Такое лицо в списках не числится.
— Но позвольте… — попытался возмутиться Мечислав Николаевич.
— Не числится, господин ротмистр! — оборвал Вихарев. — Это все. Ничем помочь не могу. Прошу простить, у меня много работы.
— Вы, кажется, не поняли…
— Это вы не поняли, ротмистр. Рекомендую покинуть канцелярию немедленно и более в лицее не появляться. По-доброму вам советую…
— Советовать мне нечего, приступайте! — скомандовал беспокойный жилец.
Епифанов, зажатый в угол дворницкой, испуганно покосился на господина с усами в добрую сосульку. Странный субъект поддернул манжеты так, что оголились худые руки, и пристально уставился в самую потаенную глубину глаз Феоктиста. А там водились кое-какие грешки.
— Ой, да что же… — Дворник отмахнулся как от привидения.
— Не бойся, Феоктист, проснефься отдохнувшим, — успокоил Родион Георгиевич.
Только этого не хватало! Усыпят и на тот свет отправят! Да ни за что…
Феоктист хотел сопротивляться, но голос, такой ласковый и милый, разлился благодатью и успокоил. Так хорошо стало, что и не передать. Нега да сладость.
Голос, словно идущий с неба, спросил: что делал ты, раб Божий, в субботу утром рано?
