— Если так, это совершенно нормально, — продолжал он. — Они и у меня случаются. Меня легко довести до… вернее, когда-то было легко. Мы все здесь люди неуравновешенные. Дело просто-напросто в том, что жить в этом краю — занятие неестественное. Так что тут мы с тобой схожи.
— Я уравновешенный.
Меня возмутило, что Милдред сказала так обо мне, и возмутило то, что она это знает. Мне быть таким не нравилось.
— Хорошо. — На лице Артура появилось довольное выражение, очень шедшее его тонким чертам. — Но ты никогда еще не жил один, да и испытать тебе пришлось много неприятного.
Людей в кафе было не много: фермеры, горожане, двое перекусывавших за буфетной стойкой полицейских в плотных коричневых куртках с латунными пуговицами. Все они посматривали на нас. Они знали, кто такой Артур Ремлингер, как знала это женщина-мормонка, заговорившая со мной на улице Форт-Ройала. Он был приметным человеком.
Предполагалось, что задавать вопросы я не должен, а должен ждать, когда мне все расскажут. Но я хотел узнать, почему он наехал на фазанов, почему убил их. Меня это потрясло. Отец никогда так не поступил бы, в отличие, думал я, от Чарли Квотерса. Походило, впрочем, на то, что Ремлингер уже забыл о случившемся.
— Жить здесь — тяжелая работа, — продолжал он, спокойно жуя жирное мясо. — Мне она никогда не нравилась. Канадцы — люди обособленные, замкнутые. Им не хватает побудительных мотивов.
Прядь светлых волос упала ему на лоб. Артур вернул ее на место большим пальцем.
— Был такой писатель, Толстой, ты о нем слышал. (Я видел это имя на книжной полке Артура.) В прошлом столетии он оплачивал крестьянам переезд сюда. Чтобы избавиться от них, я полагаю. Некоторые и поныне здесь — во всяком случае, их потомки. В ту пору в наших краях наблюдался недолгий расцвет культуры. Создавались дискуссионные клубы, из Торонто приезжали с концертами знаменитые ирландские тенора.
Его светлые брови скакнули вверх. Он улыбнулся, окинул взглядом посетителей кафе, полицейских. Негромкий гул голосов, позвякиванье столовых приборов о тарелки, — похоже, ему все это нравилось.
— Теперь же, — продолжал он, отрезая кусочек мяса и прожевывая его, — мы возвратились в бронзовый век. Что не так уж и плохо.
Он вытер шелковым платком губы и снова уставился на меня, склонив голову набок, давая понять, что у него есть вопрос ко мне. Я увидел на его шее крошечное лиловатое родимое пятно, похожее формой на древесный лист.
— Как ты полагаешь, Делл, у тебя ясный ум?
Я не понял, о чем он спрашивает. Возможно, ясный ум — противоположность неуравновешенности. Что же, я от него не отказался бы.
— Да, сэр.
Принесли заказанный мной гамбургер, и я принялся за еду.
Артур кивнул, провел языком по губам, изнутри, откашлялся.
— Жизнь в этом краю порождает иллюзию великой определенности. — Артур улыбнулся снова, но, пока он вглядывался в меня, улыбка быстро погасла. — А когда определенность сходит на нет, люди впадают в отчаяние и совершают безумные поступки. Ты, полагаю, к ним не склонен. Ты ведь не впал в отчаяние, верно?
— Нет, сэр.
Это слово заставило меня вспомнить маму — беспомощно улыбавшуюся, в тюремной камере. Вот кто пребывал в отчаянии.
Артур отхлебнул кофе, взяв чашку за ободок, не за маленькую изогнутую ручку, и подув на него, прежде чем коснуться чашки губами.
— Стало быть, договорились. Отчаяние мы со счетов сбрасываем. — И он улыбнулся снова.
Я был в жилище Артура Ремлингера, видел его фотографии. Его книги. Шахматную доску. Револьвер. Сейчас он казался мне более открытым. Наступил момент, когда Артур мог бы стать моим другом, а я жаждал этого. Мне никогда не приходило в голову спрашивать у кого бы то ни было, почему он живет там, где живет. В нашей семье, которая вечно переезжала с места на место по приказу сверху, эта тема не обсуждалась. Однако узнать это об Артуре мне хотелось даже сильнее, чем узнать о фазанах, поскольку он выглядел неуместным здесь еще даже в большей мере, чем я, — я-то уже приспособился в здешней жизни, несмотря ни на что. Все-таки мы с ним были не очень схожи, во всяком случае, я так не думал.
— Если вам здесь не нравится, зачем вы сюда приехали? — спросил я.
Ремлингер пошмыгал, вытянул из-под воротника платок, сжал им нос. Потом откашлялся, совершенно так же, как его сестра, Милдред. Только этим они друг на дружку и походили.
— Ну, правильнее было бы спросить…
Он повернулся к окну, у которого мы сидели, окинул взглядом улицу, где стоял рядом с полицейским «доджем» его «бьюик». С внутренней стороны окна было золотой краской выведено в зеркальном отражении слово «МОДЕРН». Пошел снег. Порывистый ветер нес за окном заряды крошечных, круживших снежинок, они заволакивали улицу словно туман, завихряясь вокруг шедших по ней легковушек и грузовиков, уже включивших, хоть и был только полдень, фары. Артур, судя по всему, забыл о том, что хотел сказать насчет вопроса более правильного. Сидел, покручивая ногтем большого пальца свое поблескивавшее золотое кольцо. И думал о чем-то совершенно другом.