Пересыпав содержимое денежных ящиков в сумку, молодая кассирша встала за своим окошком и взглянула отцу в лицо. Позже она сказала, что смотрела на него так, точно уже запомнила его. И отец тоже знал, что все в банке успели основательно разглядеть его, что ни револьвер, ни даже факт ограбления нимало их не потрясли. Банк этот уже грабили некоторое время назад, просто сделал это не отец, а другой человек. Теперь тот грабитель находился в розыске и арест его был не за горами. Отец, возможно, испытывал большее, нежели они, потрясение. Он сказал потом маме, что как раз тогда мысль о том, что его могут поймать, впервые показалась ему далеко не шуточной. И ему захотелось, не сходя с места, отказаться от ограбления. Да только это было уже невозможно. Он посмотрел на большие часы, висевшие над открытым банковским сейфом. 9.09. Стальной, с украшенной бронзой и серебром дверцей сейф соблазнительно углублялся в заднюю стену. Тысячи и тысячи долларов лежали в нем. Однако отец решил, что не сможет унести в сумке столько денег, — да ему так много было и ни к чему. Он провел в Национальном сельскохозяйственном четыре минуты. Все его разглядели. Все услышали его сочный голос и южный выговор. У всех он будет до конца их жизней вставать перед мысленным взором, едва они упомянут о том, что были в банке, когда тот грабили. Он это понимал. Возможно, ему это даже нравилось. Он улавливал запах своего пота — который могли уловить и они. Ему не осталось ничего другого, как снять со стойки сумку — в которой лежало 2500 долларов — и уйти. Что он и сделал. Не сказав больше ни слова. Он уже начинал чувствовать, и с немалой силой, что грабить банк ему не следовало.
После того как отец поставил машину за банком, мама села за руль, сдвинув сиденье вперед, чтобы доставать ногами до педалей. Да так и сидела, не выключив двигатель, ожидая, пока отец не появился в проулке, неся холщовую сумку. Он забрался на заднее сиденье, свернулся в клубок, накрылся одеялом, а мама медленно стронула машину с места и поехала, и ничто происшедшее в банке не казалось имевшим какое-либо отношение к красно-белому «шевроле Бель-Эр» с номерами Северной Дакоты, неторопливо двигавшемуся по городу на запад.
Она написала, что, подъехав к углу Мэйн-стрит и собираясь повернуть налево, не увидела в квартале, посреди которого стоял банк, ничего такого, чего не ожидала бы увидеть в обычный день. В банк как раз входила какая-то женщина. Сигнализация не выла, шерифы и полицейские штата к банку не съезжались, никто не выбегал из него с криком «Ограбили!». Похоже, им и вправду удастся выйти сухими из воды, подумала мама. И скоро погрузилась в размышления о своей новой жизни, в которой не будет ни нашего отца, ни Грейт-Фолса.
В соответствии с планом мама повела машину, на заднем сиденье которой спрятался отец, к границе с Монтаной, свернула, не доехав до нее, на бугристый проселок и добралась по ячменному полю до тополей и ручья, у которого они останавливались меньше часа назад. Отец вылез в пыль и жару, сбросил с себя летный костюм и теннисные туфли и, оставшись в одних трусах, запихал конверт с деньгами (зная уже, что их оказалось меньше, чем он рассчитывал) за спинку заднего сиденья. Костюм, туфли, револьвер, бейсболку, одеяло и бело-зеленые номера Северной Дакоты он уложил в синюю сумку, добавив туда же несколько запыленных камней, и забросил ее в ручей. Сумка не затонула, но закружилась в воде, окутываясь желтоватой пеной. Однако отец решил, что тонуть ей не обязательно, сойдет и так, все равно никто здесь не бывает, значит, никто ее и не увидит. Он натянул на себя джинсы, белую рубашку и сапоги, вернул на место номерные знаки Монтаны. Мама довела машину до шоссе и повернула налево, к границе, и все случившееся осталось позади.
В Глендайве они заехали в мотель «Йеллоустоун». Отец зашел в домик, собрал оставленную там одежду. Потом заглянул в контору мотеля, поболтал с дежурным — не тем, что работал прошлым вечером, другим. Расплатившись — наличными, — он пошутил, сказав, что при том количестве спутников, которые летают нынче по небу, каждый скоро сможет узнавать буквально все о делишках любого другого человека, — дежурный говорил потом, что слова эти показались ему какими-то странными. Отец возвратился в домишко, забрал оттуда мамин чемоданчик и отнес все в «шевроле», где его ждала мама. А затем уселся за руль и повел машину к Грейт-Фолсу. Все прошло согласно маминому простому плану. Если они и размышляли — сознательно — о том, что их могут поймать (ведь должны же были размышлять), мысли эти, надо полагать, покинули их по дороге домой, сменившись облегчением и радостью, с которой они думали об ожидавших их детях, о том, что для всех нас начинается новая жизнь.
На три темы размышлял я — вынужден был размышлять, чтобы как-то сжиться и с последствиями совершенного моими родителями вооруженного ограбления, и с тем, что они обратились в преступников, которых в скором времени ожидала тюрьма.
