Гневные комментарии сыпались один за другим, обливая меня грязью с ног до головы. Я читала все это и не верила своим глазам, неужели люди могут быть настолько наивными? Раньше меня не беспокоили высказывания читателей о том, что они хотят заполучить себе опасную любовь, да я и сама хотела перевоспитать плохиша. А теперь хочу? Нет, теперь я чаще мечтаю умереть, чем жить…
Я действительно выгляжу сумасшедшей, да я и правда свихнулась…
— Карина, к тебе пришел врач — громкий голос Луки оторвал меня от мыслей. Дверь открылась и в комнату вошла молодая девушка, примерно моего возраста.
— Здравствуй, Карина. Я — Джемма. Поверни, пожалуйста, голову, я осмотрю твою рану — в ее голосе ни капли сострадания, только холодная сталь. Ни одного вопроса, ни одного бесполезного движения. Ее руки знали свое дело, быстро наложив повязку поверх обработанной царапины, Джемма сложила лекарства в сумку и молча направилась к двери.
— Разве Вы не дадите мне рекомендации?
— Тебе? — ее губы сложились в хищную, пренебрежительную ухмылку. — Я дам их тому, кто за тобой будет присматривать. А лично тебе — совет. Сиди тихонько и не отсвечивай, я не собираюсь из-за таких мелочей два часа мотаться из одного конца города в другой. У Армана вечно проблемные шлюхи, а он слишком слабохарактерен, чтобы избавиться от строптивых.
— Я не шлюха! — я зло стиснула зубы и сжала кулаки.
— А кто? Невеста? Ха-ха! Наивная. Господи, сколько раз я ему говорила завязывать со всяким мусором и остепенится, а он продолжает возиться с такими, как ты.
— Говоришь так, словно ты его бывшая — я ехидно ухмыльнулась, отпуская колкость, но, очевидно, надавила на больное.
— Бывшая, но мне ничего не стоит снова стать его настоящей, а ты как была никем, так и останешься. Чувствуешь разницу?
Она вышла, хлопнув дверями, ее заливистый смех еще пару секунд доносился из-за стены, пока совсем не стих, оставляя меня снова, один на один с так надоевшими мыслями.
Здесь никто не считает меня человеком, только вещью. Ни жалости, ни сострадания, хотя, они мне и не нужны. Я сама себя жалею, но это никак не изменит моего положения.
Следующие дни были одинаково никакими, Арман отнял телефон, но взамен я попросила пачку бумаги и карандаши. Всю свою боль и отчаяние я вкладывала в разноцветные штрихи, рисовала все, что приходило в голову.
Картины получались мрачными, тяжелыми, но живыми. Я рисовала с утра до поздней ночи, с каждым новым рисунком в них просыпалась любовь, цвета стали ярче, рука двигалась увереннее.
Пейзажи родного города, фруктовые сады и ночные улочки старых районов, я возрождала картины прошлого в памяти и переносила на бумагу. Они все были обезличенными, словно мне не хотелось рисовать человека, навсегда запечатывая его в бумаге. Но одного, все же, я рисовала с завидной регулярностью.
Рисовала и прятала в самый дальний угол письменного стола, изредка любуясь необычными зелеными глазами.
Новость об отъезде Армана приятно грела душу, ведь теперь я и Лука можем быть ближе, не отгораживаясь друг от друга дверью.
— Привет — раздался над ухом тихий голос. Из-за шума воды, бежавшей из душа, я не услышала шагов Луки.
