Денег ноль, пришла на вокзал, думала зайцем доеду, ага. Турникеты поставили без билета никак, все вокруг, до самого Обводного канала заборами оградили. Сижу во дворе на Лиговке, подошли двое, угостили. Я у них неделю жила, сегодня утром дали денег, в магазин послали, я сбежала, и вот здесь. А тебе сколько? Ты какого года?
– Восемьдесят шестого…
– Огогогого!
Она даже вскочила со скамейки, ушла на несколько шагов и замерла. Стояла так минуту.
– Какой прекрасный год, самый лучший. Еще все живы Рейган, Сэм, Вэл, «нищая Америка» они так себя называли, «система». Мы в «Ралли» познакомились, был такой кабак у метро «Академическая». Модерн токинг гремел, Рейган подливал мне «ркацители» и говорил, что «модерн» для лохов, лучшая группа в мире это «Мэнс он дэ вок», люди на заводе. Штаны у него были каталожные – слаксы, ботинки «кэмэл». Дискотеки, я все знала, везде была. «Красное Знамя», ЛДМ, Ленсовета, «пыльник», Сарай сгорел тем летом. Танцевали все и лохи и «система». Тусовки – Маяк, Сайгон, Климат, на Треугольнике вечером какие-то неоны, лэйзи, тедди-бойз, клетчатые рубашки и вареные джинсы, панки, бляди, дурачье усатое иногороднее. В июне знаменитое побоище таксистов с рокерами на Крестовском, Шишаня на мотоцикле прыгнул через разводящийся мост…
Она снова села на скамейку и, кажется, устала от собственных воспоминаний. С тоской огляделась…
– Хиппи подошли в подземном переходе, мы с Кнопой на метро опоздали, идти некуда. Такие длинноногие, волосатые дяди в белых рубашках. Помню огромная комната, висевшая фонарем над Кировским проспектом, сумасшедший кайф от первой дозы… Тюрьма спасла, а так раньше бы вольтанулась. Вышла через четыре года, Рейган в Израиле, подруги замужем, вокруг коммерция, ларьки…
Валерия уснула, подбородок уткнулся в грудь. Солнце вспыхнуло в последний раз и упало за плоские крыши хрущевок. Стало темно и холодно. И как-то странно, что ли, вот только несколько секунд назад я слышал ее голос и был вместе с ней далеко в восемьдесят шестом или семьдесят пятом…
Я не стал будить, просто ушел домой, был абсолютно уверен, что с ней ничего не произойдет, все будет хорошо.
Дома включил радиолу, в треске и шорохе эфира поймал эстрадный оркестр, совсем в тему, будто продолжение рассказов Валерии. Так и уснул под шепот радиоволн…
Утром, как и вчера – танец солнечных зайцев на полу, мебели и обоях. Все блестит, отражает и улыбается. У меня осталась еще вчерашняя водка, немедленно, сейчас пойду в тот садик, где вчера оставил подругу.
Еще издали услышал скрип качелей, Валерии не было. Гуляли дети – девочка лет семи и мальчик совсем маленький. Родителей не видно, но все равно при детях не буду. Залез в беседку, водки было как раз на стакан. Посижу немного и пойду искать, она где-то здесь.
Качели перестали скрипеть, я оглянулся. Дети стояли рядом, смешные какие, будто их вытолкали на улицу и они одевались на ходу. У мальчика ботинки на разные ноги.
– Иди сюда, – говорю.
Он подошел.
– Ты как гитлеровец.
– Кто?
– Так бабушка моя говорила, когда я неправильно одевался. Снимай ботинки.
– Я не гирелоливец…
– Вы не видели здесь женщину пьяную?
– Здесь никого нет, – сказала девочка.
Они шли за мной, как бездомные собачки, которых погладили. Я остановился у магазина.
– Ладно, идите, выбирайте себе, что хотите.
В корзину посыпались: печенье, мармелад, шоколадные яйца, коробочки с соком, творожные сладости. Себе взял маленькую с той же этикеткой, что пил вчера и пару сэндвичей.
…Мы качались на качелях, бесились в оранжевых сугробах из опавших листьев, хохотали на весь город. Я лакал водку из горлышка не стесняясь.
– Как человек паук, – сказал мальчик.
Потом сидел один в теремке, они мне надоели, накатило равнодушие и усталость. Голоса детей, вдруг, стали далеким эхом, будто кричали или звали меня, откуда-то с недосягаемой высоты.
Стало тихо, я подошел к скамейке, никого, только кукла и паровозик. Может, это было здесь раньше? Не помню…
– Мои дети превратились в игрушки.
А были ли они вообще? Конечно, не было, ведь я не хотел. Жена хотела, а я нет. Я не люблю детей.
Надо срочно, увидеть себя. Побежал домой, но в квартире не было зеркал, ни в ванной комнате, ни в коридоре, нигде. Ладно, скоро стемнеет и окна станут черными отражениями…
Я прилег на диван, подождем.
Разбудил хохот, на кухне или в прихожей. Тишина. Приснилось. Полукруг луны выглядывал из-за занавески, мебель черными пятнами, идеальная плоскость подоконника…
– Мне нельзя, – вдруг сказала женщина. Ей что-то ответили, все были пьяные. Это было за стенкой, на кухне. Стали прорезаться новые звуки там смеялись и чавкали, звенела посуда, переливались жидкости. Голос матери потонул в этих звуках, теперь определенно стало ясно, что там пьют и едят. И женщина за стеной, это голос матери, только молодой, и его нельзя спутать ни с каким другим…
– Эй! Я здесь!
Хлопок тишины, кухня была оглушительно пуста, табуретки отсвечивали лунный свет. Я застыл на пороге, тихо и пусто во всей квартире.
Вдруг, постучали в дверь, я посмотрел в «глазок».
