— Оп-па!.. Это ж какое нам счастье привалило, братцы! — выдохнул курносый сержант, спрыгивая с брони БТРа. Он смотрел на нас как на явление Христа народу и потирал щеку испачканной в солярке тряпкой. Рядом во весь рост вытянулся чумазый верзила, который вылез при немой пантомиме из-под машины.
— Ты где их взял, Мал?
— Откуда ж такие гурии?..
— Девочки-красавицы, вы к нам? — слышалось за нашей спиной.
Мы шли за Малышевым к штабу и настороженно поглядывали по сторонам. Нам улыбались, кивали, чуть ли не кланялись и старались спрятать грязные руки, расправить плечи.
Трое парней, лежащих в теньке и сладко потягивающих сигареты, резко сели и зачарованно уставились на нас. Один бросил, очнувшись:
— Ни фига ты, Мал!..
— Елы-палы, — протянул второй и, сорвавшись с места, куда-то побежал. Третий тяжело вздохнул и прищурился от попавшего в глаз дыма:
— Мама моя…
Буквально через пару секунд он оказался рядом со мной и, заглядывая в глаза, как преданная собака хозяину, спросил:
— Тебя как зовут, синеглазая?
— Олеся, — отчего-то смутилась я.
— Ни… чего себе! Меня Иван…
— Отвали, Лазарь! — бросил Малышев, отодвигая его от меня.
— Ладно, Мал, позже потолкуем, — ответил тот, и мне послышались недобрые, даже угрожающие нотки в его голосе.
— Да, шел бы ты, — отмахнулся Сергей. Иван отстал, остался стоять на дороге, глядя нам вслед.
Длинный барак назывался загадочно — модуль. Он стоял почти впритык в своему подобию — еще одному модулю. В первом располагались комсостав и штаб, в другом медпункт.
Мы пошли в штаб, уже зная, что нам предстоит познакомиться с начальством, и несколько робели, не зная, как нас примут.
В помещении стоял противный запах папиросного дыма, спирта и почему-то жженой резины. Слышался невнятный и злой бубнеж, стук и жужжание кондиционера, который, судя по предложенной ему работе, предпочел громко объявить забастовку.
Малышев попросил нас подождать, а сам смело шагнул за дверь. Я успела лишь разглядеть широкую спину сидящего за столом мужчины и железную кружку. Дверь захлопнулась, обдав нас густым запахом и дымом табака, от которого мы невольно закашлялись. Потом послышалось ворчание, мат и грохот, словно железная тара решила повоевать с кондиционером. Потом появились Малышев и поджарый усатый мужчина лет тридцати пяти. Сергей ушел, не посмотрев на нас, пунцовых от гостеприимного приема, а усатый подполковник представился:
— Зарубин Григорий Иванович, замполит бригады. Пойдемте к начштаба.
Любезность политрука нас несколько успокоила, а разъяснения, которые он дал по дороге в другой кабинет, окончательно расположили к нему.
— Комбриг сейчас не в том состоянии, чтоб принимать новоприбывших. Жену похоронил — «духи» сняли… Горе. И зампотыл, и замкомбрига в том же состоянии — большие потери. Но мы без них разберемся, девчата, правда? Можно понять людей. Вы, я вижу, испугались слегка? Пьяный, что не скажет? Вы уж на сердце-то не берите.
— Да нет, мы ничего, мы понимаем. Примите наши соболезнования.
— Да… что они? — отмахнулся мужчина, и я почувствовала себя черствой эгоисткой, ляпнувшей нелепость.
Мы прошли в довольно чистый кабинет и удостоились хмурого взгляда огромного, как глыба, мужчины.
— Начштаба, товарищ Кузнецов Валерий Васильевич, — представил его Зарубин и, указав нам на стулья, начал изучать наши документы.
— Вы, значит, Олеся Сергеевна Казакова? Будете секретарем-машинисткой? Приятно познакомиться. Со своими обязанностями и местом работы ознакомитесь, я думаю… — Зарубин глянул на Кузнецова, тот ответил неопределенной гримасой и залпом отправил в рот всю жидкость из кружки, что сжимал рукой.
— Н-да, завтра, — кивнул, крякнув, Григорий Иванович. — Сейчас работы нет. Да и какая работа, если вы только прилетели? Вам отдохнуть надо. А вы у нас Виктория Михайловна? Угу. Думаю, вам стоит заглянуть в медчасть, познакомиться со своим непосредственным начальством и… отдохнуть, конечно, до завтра. Сержант Малышев ждет вас. Он отведет в ваш модуль. Обживайтесь, получайте, так сказать, необходимое, а завтра… Да, в вашей комнате остались вещи убитых — вы их сложите в угол, а завтра мы заберем.
Кузнецов неожиданно крякнул и, уставившись мне в глаза мутным взглядом, просипел:
— Варенька…
И рухнул лицом в стол, громко захрапел. Зарубин смущенно развел руками:
— Привыкайте, девушки. Служба — дело тяжелое.
Медпункт сверкал чистотой. У открытого окна стоял высокий, черноволосый мужчина и курил, держа папиросу пинцетом.
— Здравствуйте, — поздоровались мы у порога.
Мужчина развернулся к нам, прислонился к стене и, пустив струйку дыма, задумчиво протянул:
— И вам, барышни, привет. С чем пожаловали, милые, в мои аскетические пенаты?
— Меня к вам определили, медсестрой. Вернее, санитаркой, — сообщила Вика.
— А-а? — выгнул бровь мужчина, с меланхоличным прищуром оглядев Логинову. — Рад, милая барышня. И как зовут чудесное видение, грезу моих суровых будней, соратника по скальпелю и нашатырю?
— Вика, — вздохнула та.
— А-а-а, — опять протянул тот. — А вашу очаровательно смущающуюся подругу не Лаура, случайно?
— Олеся, — выдавила я, во все глаза разглядывая чудака.
