Откуда все это берется? Ведь почти все они простые, совершенно необразованные люди, вчерашние мужики или рабочие, большею частью оставшиеся ими и теперь? Неужели таковы все крючники, извозчики, ломовики, калачники, столяры, мелкие чиновники и сапожники? Почему у крючника с наружностью волжского разбойника острые дерзкие глаза и, казалось, непреклонная голова, а у человека с рваными ноздрями такой трагический вид и страшный голос?
Или во всем этом виновата красавица Волга со своими прекрасными Жигулями, полными романтических теней исторического прошлого, с ее ширью и привольем, сама заставляющая петь этот богатырский народ, обитающий здесь в таких странных, противоречивых условиях?
Именно на Волге существовали сплошь богатые села, на процветание которых работали полчища бедняков; здесь сохранялась идиллия старого Займища и возможна была поэтическая Груня, с детства поразившая память Вукола.
Под общий говор и смех, под звон стаканов Вукол задумался так, что окружающее как бы уплыло от него.
– Есть царица музыки! – сквозь общий говор провозгласил глубокий бас.
– Какая? Как ее звать?
– Мера!
– Октава – краса хора! – слышалось на другом конце стола. – Она, матушка, как загудит – от нее весь хор стонет!
– Вукол, спишь?
Он вздрогнул и очнулся: все было окутано туманом табачного дыма.
– Песню! Давай меру, дирижируй, петь хотим! Еще немного – и будет поздно: видишь – уже «вси начаша глаголати странными языки»…
В дыму расплывались покрасневшие лица, звучал грубый смех.
Ничего не пившему юноше показалось, не вообразил ли он хмелеющих архиерейских певчих непризнанными талантами, где в образе извозчиков, солдат, столяров и мясников остались в неизвестности певцы великого народа? Не рассеются ли эти фантазии? Не окажется ли красавец царь Борис опять простым мясником? Нет! Вукол встал и вынул камертон. Ведь царственный же голос у мясника, а извозчик мог бы затмить когда-то великого Мазини…
Он поднял руки и обвел весь хор горячим любящим взглядом. Наступила тишина. Едва слышно, почти шепотом, давая звук не грудью, а «духом» – одним только дуновением звука, хор произвел как бы шелест ветерка, чуть-чуть колыхая воздух и постепенно усиливая невнятный гул, походивший на отдаленный говор набегающих волн. Гул все яснее приближался, можно стало различать голоса:
Звенят серебряные колокольчики теноров, нарастает все еще далекая, но все ближе доходящая волна:
Вукол плавными взмахами обеих рук, как бы на незримых поводьях, сдерживал вздымавшиеся силы хора, обуздывал и угнетал эти силы, все неудержимее рвавшиеся вперед:
Но они уже бушевали в нараставшей буре голосов. Наконец, она достигла полной свободы, дирижер выразительно поднял руки и задержал их поднятыми – дал коням поводья:
Забираясь все выше, буйно развернулись мощные басы, тенора дружно подхватили и занеслись ввысь.
Комната наполнилась звоном металла, и дрогнули стекла в рамах окон певческого зала.
Это была старинная семинарская песня, автор и композитор которой оставались в неизвестности. Тарасов хор всегда начинал с нее, когда пел светское.
Темп пения учащался, песня замирала, как бы качаясь на уходящих волнах.
Голоса затихали, сопровождаемые глухим аккомпанементом сдержанной октавы, и вот уже ушли, обращаясь в тот же призрачный шепот, с каким появились.
Вдруг с торжествующей радостью зазвенел необычайно высокий, свободный тенор, слышался в нем веселый, серебряный звон. Это пел Волков:
Шумная волна подхватила звенящее серебро и обрадованно, ядрено грянула:
Хор вместе с отрывистым жестом дирижера словно оторвал и бросил в воздух подмывающий плясовой мотив:
