– Вчерась без тебя – ты на мельнице был – приходили ко мне мужики наши кандалинские – с раскольничего конца: сорок дворов остались без ссуды семенной. Не нынче завтра сеять пора, а семян нет – беда, раззор, голод будет! Просят: дойди до Шехобаловой конторы, магазея-то в двух шагах от тебя – поручись за нас на сорок возов пшеницы! обмолотим – отдадим! А я им отвечаю, как вот ты же сейчас мне ответил: было дело, поручался я за людей всеми своими потрохами и пострадал за это, так чего же вы хотите? Чтобы опять я, неуспевши верхом на бревне от берега отплыть, перевернулся вверх лаптями онучи сушить? Какая у меня может быть уверенность в вас? А они мне: Трофим Яковлич! Век свой знам тебя! Ты один у нас остался радетель, нет у нас больше никого, кто бы мог за нас заступиться! Да и как это не отдадим? Нам же будет срам на всю округу и голый убыток: потеряем тебя навсегда! Да пополам и разорвемся, в случае неурожая себя без хлеба оставим, а тебе отдадим!
Вижу – плачут.
– Хочешь, как перед истинным – на колени встанем, на иконе поклянемся?
Что тут делать? Меня тоже за сердце тронуло: «Я не бог, – говорю им, – ему одному кланяйтесь!» Ну, добро! Так и быть: вам не поверят, так поверят мне: на свое имя возьму сорок возов, только уговор лучше денег: как обмолотитесь осенью, – первым долгом везите в магазею, сдавайте! Не сдадите – на себя пеняйте!
– Что же, неужто поручился?
– Велел в ранний обед сегодня выезжать к магазее, а за мной прислать Степана Романева!
– Эх! – Федор почесал затылок.
– Не ахай, а подожди, чем кончится! Сделавши добро – не кайся! Не отдадут – я потеряю тысячу рублей – только, да и то не навсегда: при урожае отдадут непременно – невыгодно не отдать-то! Зато о том, как я их выручил – слух пойдет по всей волости, это называется у коммерсантов – ре-кла-ма! Все хлеб молоть на нашу мельницу повезут, они первые! Цены поставим ниже других, не будем чуть не пятьдесят процентов драть за помол, как глупо жадничают за Волгой – только потому, что паровых мельниц мало в нашем краю! Зато мы будем завалены помолом, а заволжские пустые мельницы ахать будут! Это расчет, без расчету в таком деле нельзя! А сколько я бы врагов нажил, ежели бы отказал? Но мне, конечно, и по человечеству их жалко стало: в самом деле, кто за них поручится, кто поможет? Завялов, что ли?
В это время на крыльце появилась Наталья с повязкой на волосах, похожей на пирог, да и в руках на железном листе большой пирог несла. Раскрасневшись в жаркой кухне и улыбаясь, она торжественно поставила пирог на середину стола.
– Пироги горя́чи – едят подъячи! С пылу, с жару, кипит, шипит, чуть не говорит! Кушайте, папаша!..
– Вот это хорошо! – потирая руки, сказал Трофим. – Не красна изба углами, красна пирогами! – Он торжественно вооружился ножом. – Итак – разрежем пирог – поперек!..
– Съел молодец тридцать три пирога с пирогом – да все с творогом! – заметил Федор.
У крыльца под березой появился Романев.
– Милости прошу к нашему шалашу! – пригласила его хозяйка. – Я пирогов накрошу – откушать прошу!..
– Ну, пирог от нас не уйдет! – сказал Неулыбов. – Степа, садись, милый, откушай!
– Покорно благодарим! – тоном отказа сказал Степан. – Мы все уж пополдничали!
– Идем! – сказал Трофим, вставая из-за своей тарелки, – там народ ждет! – И быстро зашагал по садовой тропинке впереди Степана.
– Папаша! – всплеснув руками, кричала Наталья со слезами в голосе. – Ведь простынет пирог-от!.. Степан, куды же ты уводишь его?
Но Трофим Яковлич только рукой махнул, отворяя калитку.
– Оставь! – усмехаясь, сказал ей Федор. – Видишь, как ему не терпится? Мужики идут! Поручиться за них надо на тысячу рублей! Без этого ему и пирог поперек! Али не знаешь его? Сроду такой! Не посидит на месте!
– Да бог с ним, его дело! Мне пирога жалко! Уж я ли не старалась?
Когда Трофим Яковлич вскорости вернулся, лицо его сияло, словно он только что устроил выгодное дело.
За самоваром, кроме Федора и Натальи, сидели Челяк и Ондревна.
– Ну что – выручил? – поглаживая бороду, спросил Челяк.
– А как же? Где же им взять? Мне-то доверили, а им, конечно, не доверили бы! – присаживаясь к столу, говорил Трофим. – А ну-ка, где тут у вас пирог? да чайку налей, Наташа! Гостей-то угощай! Анна Ондревна! по каким делам? Не еще ли беда какая?
Ондревна озабоченно сжала губы.
– Ох, и не говори, Трофим Яковлич: не то беда, что во ржи лебеда, а то беды, что ни ржи, ни лебеды! Живем – рубашкой слезы вытираем, видно по Ивашке и рубашка! Переменились времена! Буря в тишь оборотилась, да хрен редьки не слаще! Нас, простых, и бог простит: рот нараспашку – язык на плечо! На рогоже сидя, о соболях не рассуждают, шутка ли – люди и поумнее меня, бабы глупой, за правду в тюрьму да в Сибирь пошли. А без правды житье – вставши да за вытье!
– Сидорова правда да Шемякин суд! – заметил Трофим со вздохом. – Однако сухотиться не надо – не все же ненастье, будет и солнышко! Правда со дна моря выносит! Кто тучу принесет, тот и вёдро пошлет!
