– По крайней мере так относится к нему автор, иначе Печорин не говорил бы таких слов, помните, когда он пишет в своем дневнике в ночь накануне дуэли: «Зачем я жил? для какой цели я родился? А, верно, она существовала и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные!»
– А почему ты ставишь Мордовцева ниже Лермонтова?
– Да он принуждает верить на слово, что его герои умные, а сам не умеет изобразить их умными!
– Совершенно верно! – прозвучал из прихожей грудной девический голос.
Это была курсистка-медичка Антонина, двадцатилетняя красивая девушка, невеста Васи, иногда заходившая за ним, чтобы вместе отправиться куда-то, куда они никогда не приглашали с собой «мальчиков».
На дворе шел снег, таявшие снежинки еще виднелись на ее румяных щеках, на густых темных волосах, на драповой кофточке с меховым воротником. Не раздеваясь, она вошла в комнату с задорной улыбкой на губах, напоминавших вишни. Крепко, по-мужски, пожала всем руки.
– Кто это у вас так независимо о литературе рассуждает? Кажется – Вукол?.. – И, обернувшись к Солдатову, сказала: – А знаешь, Вася, это надо учесть!
– Да, надо учесть! – подтвердил он, улыбаясь. – Они у меня молодчаги! Скоро будем вместе «Письма Миртова» читать!
– Не хотите ли собраться у меня? Мне любопытно узнать, как они реагируют! – бросила она Ваське. – Мальчики! В будущее воскресенье вечером – ко мне! Вы ведь, надеюсь, мыслящие реалисты? – И, загибая на ладони пальцы, стала считать: – Бушуйчик, Буслайчик и Фита. Чай будет с булками и колбасой!
Васька и Антонина ушли, а «мальчики», волнуясь, долго обсуждали внезапное приглашение.
– У них там – кружок! – с таинственным видом изрек Фита. – Наверно, на чтении будут курсистки.
– Она с Васькой перемигнулась, сказавши «надо учесть»! Это по поводу Вуколовой галиматьи! – решил Клим.
– И вовсе не галиматьи. Я сказал свое мнение, а не чужое!
– Вот она и оценила! – пояснил Фита. – Мы в разговорах с Васькой все дакаем да нукаем, а он нас же испытывает! Ты, Вукол, можно сказать, постоял за всех! Показал, что и у нас не пусто в голове!
Клим взял с книжной полки Лермонтова, раскрыл, покопался и, найдя нужную страницу, прочел медленно и вдумчиво:
– «А… верно, было мне назначение высокое!..»
В это время в прихожей появился астраханский казак Гаврилов, по прозванию «граф», детина лет двадцати трех, с синим бритым подбородком, в высоких сапогах, в красной рубахе, в пальто внакидку и почему-то с гитарой под полой.
Войдя, он стал в позу у порога, вынул гитару, ударил в струны, улыбнулся и запел звонким тенором:
– Ба! Все дома? Это хорошо!
– Васьки нет! – отвечали ему.
– Ну, ладно! придет – передайте! Вечеринка завтра у нас в моем палаццо! Провожаем Хохлаченко! Приходите и вы! Суд был при закрытых дверях, без участия присяжных заседателей! Дали ссылку в Сибирь на вечное поселение. Отпущен под залог и поедет на свой счет!
Он сбросил пальто, поставил в угол гитару и, присев на стул около маленького столика, на котором лежало несколько тетрадей, раскрыл одну из них.
Несколько минут сидел молча, читая про себя, и, наконец, прочел вслух:
Тут он крякнул и, перевернув страницу, продолжал:
– Шикарные вещи! – внезапно нахмурившись и захлопнув тетрадку, заметил он, посмотрев на молодежь. – Похоже на Некрасова, но у Некрасова нет этих стихов. Только вы их подальше спрячьте, не держите на столе: неровен час – классный наставник заедет, тогда нагорит вам!.. Однако чьи же это стихи?
– Мои! – отвечал Клим. – Все собираюсь показать их учителю Щеглову!
«Граф» засмеялся.
– Вот святая простота! Да разве об этом можно писать? Да еще начальству показывать? Хотите, чтобы вам всем перо вставили? – Он раскрыл другую тетрадь. – Ба! Опять стихи! Поэма! Да еще сам подписался! Вот что: дай-ка мне ее почитать. У нас тоже есть поэт – Левитов! Я ему покажу!
– Не стоит никому показывать!.. – возразил автор. – Сам говоришь – на Некрасова похоже, подражательно – значит, ерунда!
