Взглянув на прохожего в шляпе, в высоких чулках и с палкой, ямщик улыбнулся добродушно-лукавой улыбкой:
— Мир дорогой! Не подвезти ли?
— Подвези-ка, родной! За труды твои заплачу! Далеко едешь?
— Я-то далеко! Аж в Кандалы! А вам, чай, близко куда-нибудь? Садитесь!
— Не больно близко, — влезая в тарантас, возразил седок, — так случилось, что на постоялом дворе попутчика не нашел! Вот и отправился пешком, да жарко идти, хотел в какой-нибудь деревне подводу до Займища взять.
— За подводу дорого возьмут!
— А ты сколько возьмешь?
— Да мне-то по путе́, за полтора целковых довезу!
Ямщик пересел на козлы, а седок с наслаждением уселся в кибитке.
— Вы из города?
— Да.
— Что же вы в Займище-то по делам каким? Личность ваша чем-то знакома мне!
— Мне тоже твоя личность знакома! Не Степан ли Романев ты?
— Верно! — изумился ямщик. — А тебя я что-то не вспомню! По голосу — не Кирилл ли Тимофеич?
— Нет! Не угадал. Внучонка-то деда Матвея неужто не помнишь?
— Батюшки! И впрямь Вукол! Сколько годов прошло! На отца-то больно похож теперя ты! Как же! На улице играли, вместе в школу бегали! А теперь — глякось — совсем чужой, и одежа-то у тебя не нашенская! По науке, слышь, пошел? По какой это части таперича ты?
— По докторской! На доктора учился, а теперь назначен в Кандалы врачом. Будешь возить меня по участку?
— Ищо бы! Ведь мы, как прежде, ямщину гоняем! Как же? Вместе играли, вместе учились, а теперь вон что!
Степан долго вспоминал с похвалой об отце Вукола и с удовольствием о совместных детских играх.
— Вместе играли! — повторял он, подхлестывая лошадей. — А зачем в Займище-то? Чай бы, прямо в Кандалы?..
— По дороге на денек к брату хочу заехать: давно не видались!
Степан с радостной улыбкой обернулся к седоку.
— С Владимиром Елизарычем мы, можно сказать, друзья! Как же! В гостях у него бываю! Хороший парень, простота! Лет уж пять он учителем в Займище-то. Любят его: потому — он во все вникает! Вот я хоть про себя скажу: захотелось мне газету выписывать! Что, в сам деле, живешь, как животная какая в лесу, — ничего не знаешь, что на свете делается! Страсть как захотелось мне газету! А дедушке нашему сказать боюсь — скупой! Старинного складу человек! По его — газета пустяки! Вот я и говорю Владимиру Елизарычу — как, мол, мне быть? «А вот погоди, говорит. Приедем мы к вам на въезжую с Иваном Иванычем и скажем твоему деду, что вышло предписание на въезжих газету держать, а то, дескать, могут въезжую закрыть!» Вот пришли они и обманули дедушку… Дедушка поверил и хоть по обычаю своему ругался, однако дал денег. Хотелось мне большую газету выписать, да дорого оказалось — не по карману. И решил выписать газету «Свет»: ничего и эта покуда, хорошо и в ней пишут!
— Что ж тебя интересует в газете?
— Да все интересует! А особенно это напало на меня после библиотеки: у нас в Кандалах открыли библиотеку, а потом опять закрыли. А как было она показалась мужикам! Которые бородатые мужики постарше меня — и те сидят, бывало, в читальне, а то и домой книги берут! Особенно любили «Войну и мир». Учителя наши думали, что ее никто и брать не станет — больно мозговитая, а хвать — ее-то больше всего и брали, чуть не в драку друг у дружки рвали, нарасхват!
— А еще ты какие книги читал?
Степан вздохнул.
— Мало я читал. Только было во вкус взошел, а библиотеку и закрыли. Прочитал я Гоголя, Пушкина, Никитина, сочинения Григоровича, да вот еще «Война и мир». Ну, и те книги хороши; кто их прочитал — тот совсем другим человеком делается. С тех пор я уже и не могу жить без читания. Библиотеку закрыли, так я газету выписал! Хе-хе!
Ямщик подхлестнул лошадей и, обернувшись к старому товарищу, оглядел его.
— Ты что же это, Вукол, американску одежу одел? На сыщика Пинкертона похож стал! Читал я книжку с картинками про него.
Вукол засмеялся.
— А одежа на мне действительно американского покроя, на Дальнем Востоке носил. Я ведь на японской войне был доктором. Теперь война кончается, и перевели меня в деревню.
— Та-а-ак! Видал ты ее, войну-то?
— Очень даже видал!.. И в Порт-Артуре и в Дальнем был… под Мукденом — тоже!.. практика у меня большая была! Только, бывало, сделаешь перевязку тысяче раненых, ан, глядишь, на их место еще столько везут!
— А-яй! Сколь народу-то испорчено!.. а для чего? Земли, что ли, у нашего царя мало? Это вот у нас, у крестьян, что и говорить — мало ее! Вот вы, учены люди, всякие книги читаете, все знаете, а мы, мужики, — дураки, ничего не знаем: ну, как эта война — на пользу, что ли, нам?
— Нет, — усмехнулся Вукол.
— Эх! — крякнул Степан, — неужто наша пехота али конница хуже ихних?
— Нет! И пехота не хуже, а конницу нашу я видал — ну, что за молодцы!
— А в чем же причина?
— А причина в начальниках. Ну, а как ваши мужики к этой войне относятся?
Степан завозился на облучке.
