Бабы громко негодовали, некоторые плакали от нанесенной обиды. Процессия остановилась, а оскорбителя окружили со всех сторон мужики и парни с револьверами у пояса. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего для лакейской душонки дворянина. Он пробовал отшутиться, но внезапно побледневшее лицо его показало, до чего он испугался.
Несколько дюжих рук схватили его подмышки и почти волоком подтащили к Лаврентию.
Весь народ сомкнулся тесным кольцом вокруг судьи и преступника.
Наступила тишина.
Лаврентий сперва помолчал, пристально рассматривая схваченного и опираясь на свой высокий посох.
Все ждали, что он скажет: это был первый суд по новым законам. Если бы Лаврентий приказал виновника повесить, расстрелять, разорвать на части — подсудимый не удивился бы, да и приговор, пожалуй, был бы немедленно исполнен.
Бедняга дрожал всем телом: только тут он понял и почувствовал, в каком настроении шли эти люди, и мысленно читал себе отходную. Лаврентий сказал:
— Ты совершил преступление: оскорбил людей, которые тебя не трогали и не делали тебе зла. Хуже того: ты оскорбил женщин и девушек — наших матерей, жен, сестер, дочерей. Еще хуже: ты издевался над нашей святыней…
Он помолчал, подумал и сказал своим спокойным, ровным, но всегда слышным голосом:
— Вот тебе наказание: мы изгоняем тебя из нашего общества, оставь нас и наши места.
И, обращаясь к державшим его людям, сказал спокойно:
— Отпустите его.
Лакей, не ожидавший такого наказания, почувствовал, что железные пальцы, сжимавшие его руки, разжались.
Толпа разомкнулась.
Обрадованный пленник бросился бежать. Через несколько минут он был далеко, и только издали мелькали его пятки.
Шествие двинулось дальше.
Настроение опять поднялось.
Все шли за Лаврентием и когда смотрели на его широкую спину, чуть-чуть наклоненную, то казалось, что эта спина может заслонить и отстоять их от всех бед и напастей.
Дорога шла через степную деревушку Тростянку по берегу речки, заросшей высоким тростником. Местами пловучие корни тростника от одного берега до другого, переплетаясь между собой, обращались в одну сплошную, колеблющуюся трясину. Сколько раз еще в детстве Лавр и Вукол переходили через речку по этой трясине, коварно погружавшейся в воду под каждым их шагом.
Ворота околицы почему-то были заперты, а у ворот стояло несколько мужиков из этой деревни с дубинами, косами и железными вилами в руках. Один старик держал подмышкой одноствольное охотничье ружье. В деревне тоже виднелись мужики с дубинами и вилами.
Толпа остановилась.
Лаврентий отделился от своих и подошел к воротам.
— Не пускаете? — спросил он.
— Не пусцаемо! — жалобно ответила стража на местном старинном говоре.
— Почему?
— Миром тутоди постановлено не пущать! Обробели!
— Чего же вы обробели?
— Да бают — вы грабить идете всех, хлеб тамоди, скотину и опить же живность. Из приказа голова тутоди приехамси был, сход сгоняли… Вы тамоди как хотите, а мы себя тутоди в обиду не дадимо! в колья вас примемо, родимые, мимо проходитя, через деревню тамотко не пустимо, нету нам такого приказу!
Лаврентий подумал, помолчал, потом спросил:
— А где у вас староста?
— Я староста и есть!.. тутошние мы! — торопливо ответил старик с ружьем.
— Ну, вот что, староста! Вы нас пропустите — не через трясину же идти народу, а мы дадим вам честное слово: ничего не тронем у вас! Ни краюхи хлеба, ни чашки молока, ни кур, ни яиц — ничего не возьмем: пройдем — и все тут!
— Али не тронете?
— Не тронем.
Староста помолчал.
— Всем Займищем тутоди идете?
— Всем Займищем.
— Куды идете-то?
— В Кандалы.
— А ты, малай, нешто за атамана-таки?
— Да!
Опять помолчали. Молчало Займище, молчала Тростянка.
— Так как же? Пропускайте уж! Ей-богу, ничего не возьмем! Чай, не разбойники мы, а соседи ваши, такие же мужики, как и вы! Идем по общественному делу на выборы нового старшины и вас туда же зовем, а вы как хотите — насильно никого из вас в это дело замешивать не собираемся!
Староста почесал поясницу.
— Так-то оно так! А только тамоди напуганы мы! Дело наше-таки сторона, опить-таки нас незамайте!
— Да не тронем, сказано!
Староста опять помялся. Потом махнул рукой.
— Ну, добро! Идитя, только бы нас не запсотить куды? Мотрите, чтобы ни-ни! А то бяда, побоища будя! Наши дюже люто боячча! Ивано, расхлебань вороты, а ты, Митяй, с Гаврюхой бягите загодя вперед, шибче зевайтя тамоди, пробирючьтя; мол, худа не будя!
Ворота отворились, и Займище прошло по деревне.
У ворот всех изб стояли хозяева их в древнеславянских костюмах, в лаптях с онучами до колен, с дрекольем и оружием в руках, дико смотря на идущих: они боялись за свое добро, напуганные вымышленными рассказами о том, что «все теперь будет общее!»
В следующей деревне повторилось то же самое: опять их встречали за околицей вооруженные «берендеи» и опять Лаврентий вел переговоры как бы с врагами о временном перемирии, — условие не трогать добра стояло на первом плане.
