— Кто вы такой? Как ваша фамилия? — кричали на трактирного опивалу раздраженные люди. Кто-то положил тяжелую руку на плечо его. Казалось, сейчас начнется избиение нахала.
Но неожиданно раздался звучный бас Фиты:
— Стыдно из-за выпитой не вами рюмки так раздражаться! Разве вы не видите, что это была шутка!
Бритый человек вежливо снял лапу, лежавшую на его плече, и сказал, улыбаясь:
— Прошу меня извинить! Молодой человек прав: действительно, это была неосторожная шутка, позвольте представиться, — и опивала расшаркался: — Андреев-Бурлак!
Настроение компании моментально изменилось.
— Господин Андреев! Извините! Мы же не знали! За честь почтем! пожалуйте! За наш стол! Мы не так поняли вас!
Но артист с изысканно-любезной улыбкой отказался.
— Дорогие мои! Вот именно теперь, когда мы поняли друг друга, разрешите мне отказаться от вашего любезного приглашения! Лучше я попробую сесть за соседний стол с молодежью!
Артист пожал руку Фите, Вуколу и Климу со словами:
— Разрешите мне посидеть с вами, старики!
«Старики» были в восторге от неожиданного знакомства. Искрящимися глазами смотрели они на оригинала, который только что волновал в театре горячие сердца, а теперь «не так был понят» публикой. У кумира толпы, сидевшего в грязноватом средней руки трактире за одним с ними столом, было некрасивое лицо с резкими морщинами, следами застарелого алкоголизма, с преждевременной сединой на висках, с мешками под глазами. Но глаза эти сверкали нервным блеском, а бульдожье лицо было полно выразительности.
— Он чертовски умен! — шепнул Вукол Климу.
— Когда вы вмешались в это недоразумение, — говорил актер Фите, — у вас прекрасно звучал голос: вы не из духовной семинарии?
— Мы все будущие народные учителя!.. — заявили юноши.
— У него голос — как труба иерихонская! — пояснил Клим, — здорово романсы поет.
— Он сам стихи пишет! — донес на него Фита.
— А вы? — шутливо спросил артист Вукола.
— На скрипке играет!.. — выдали товарищи.
— Ну! Так какие ж это будущие учителя? Я по вашим лицам вижу, что вы все — будущие артисты: певец, поэт и скрипач-виртуоз! Позволите узнать ваши имена?
— Клим, Вукол и Фита!
Артист захохотал.
— Вот тройка, которая несется на Россию! Непременно хочу услышать пение Фиты, стихи Клима и Вуколову скрипку! Ей-богу, это серьезно! Ваш адрес?
— Флигелек над Волгой, против колокольни монастыря!
— Знаю! Найду. Когда дома?
— По вечерам!
— Есть! Я бывший матрос с буксирного парохода «Бурлак». Приду к вам неожиданно, на огонек! Хорошо?
— Вы шутите! У вас и времени не будет прийти к нам!
— Найду время! Вы — славные, неиспорченные, чутьем чую — талантливые ребята! По рукам?
— По рукам! — засмеялась «тройка».
— А теперь давайте закусывать! Водку пьете?
— Да что вы? Ничего не пьем! Мы и в трактир впервые попали из-за вас! Везли вас сюда!
— Ну и не пейте! Не берите с меня примера! Гарсон!
Он заказал себе ужин, а друзья, попрощавшись с ним, улыбаясь и раскрасневшись от удовольствия, вышли из трактира.
Трактир понемногу пустел. Пожилой актер остался один за трактирным столом, закрыв глаза и подперев щеку рукой. На его скульптурном лице застыло выражение усталости, скуки и одиночества.
Вышел первый номер рукописного журнала, в котором, кроме заглавной статьи Солдатова, посмертных стихов Левитова и поэмы Клима, подписанных псевдонимами, наибольший успех имела сатирическая сказка Вукола «Пузо бездонное», направленная против ненавистного всем директора. Сказку при взрывах веселого смеха читали и перечитывали вслух даже в курилке — излюбленном месте собраний воспитанников института. Журнал быстро стал известен за стенами учебного заведения: гимназисты, реалисты, духовные семинаристы и курсистки медицинских курсов читали и переписывали журнал. Кроме того, по рукам ходила тетрадка стихотворений Клима. Наконец, журналом молодежи заинтересовались серьезные партийные люди, таинственные революционеры, общение с которыми было сопряжено с опасностью и тайной.
Однажды — уже в конце зимы — вечером Василий Солдатов заявил своим питомцам, что хочет их повести в гости к одному человеку.
— «Сам» хочет видеть вас, из-за журнала.
Все четверо долго шли гуськом по темным улицам и переулкам, по узким дощатым тротуарам окраины города, соблюдая предосторожности — не следят ли за ними шпики.
Наконец, на одной из глухих улиц вошли в незапертую калитку. Во дворе, в одноэтажном деревянном флигеле сквозь опущенные гардины тускло светился огонек. Солдатов дернул ручку звонка на проволоке, и дверь тотчас же отворилась. Все это казалось очень таинственным и волновало новичков.
Вошли в небольшую, тепло натопленную, чистенькую квартирку, ярко освещенную, в зале которой виднелись двое мужчин и две женщины: одна из них — курсистка Антонина. Один из мужчин вышел в прихожую встречать гостей и, здороваясь с новичками, кратко назвал себя:
— Филадельфов!
Это и был «сам».
— Вот привел к вам наших журналистов! — сказал Васька, раздеваясь.
— Добро пожаловать! А ну, покажите-ка: какие они у вас?
Филадельфов добродушно смеялся, пожимая юнцам руки и подталкивая их в комнату.
