Он согласился выпить один… стакан. Более мелкую посуду в больнице найти трудно. Ну, а после выпитого стакана все пошло значительно легче. В общем, после того, как трое собутыльников «уговорили» все, что было куплено – четыре бутылки, почти сразу после этого замечательного события Фрэнк пошел общаться с унитазом. А поскольку у Фрэнка для ходьбы имелась только одна нога, то это самое «бум-бум-бум» и означало шаги Фрэнка на одной ноге. Выпитая африканцем водка произвела на него такое сильное впечатление, что Фрэнк для своих спонтанных свиданий с унитазом решил обойтись без лишних спутников – костылей, с которыми в обычном состоянии он никогда не расставался.
Все время находиться в палате было невыносимо скучно. Телевизор стоял в коридоре. Поэтому по вечерам или в выходные дни я почти все время проводил на каталке вне палаты.
Так было и в тот раз. Я блаженствовал у открытого окна. В Москву приходило лето. День стоял теплый, солнечный. Деревья покрылись молодыми листьями, такими зелеными, что хотелось их съесть. Среди этого зеленого блаженства прыгали, чирикали и посвистывали невидимые птички. Начало лета, начало жизни. Настроение у меня было распрекрасное.
Я увидел идущую по коридору группу парней и девушек, и это так хорошо соответствовало тому, что было там, снаружи. Красивые, слегка опьяненные молодостью и надеждами, они прошли мимо. Я заметил у них две гитары. Только тогда я понял, что это выпускники. Они зашли в одну из многочисленных палат. Помнится, я удивился, как они смогут все разместиться в маленькой комнате.
Вдруг минут через пять из этой палаты вся в слезах выбежала женщина и встала у открытого окна. Я смотрел на ее дрожащие плечи. Никогда до этого я не видел, чтобы так, навзрыд, плакали люди. Мне стало страшно.
Из «сестринской» комнаты подбежала одна из наших медсестер и быстро увела плачущую женщину к себе. Ее плач уже больше походил на мучительный стон. Я расслышал только одно слово, которое она произносила снова и снова. Сквозь рыдания до меня доносилось «Почему?»
Позже, вечером, я спросил у медсестры, кто эта женщина и почему она так рыдала. То, что рассказала медсестра, меня поразило. Женщина была мамой шестнадцатилетнего парня, лежавшего в палате, в которую зашла группа выпускников – его одноклассников. Оказалось, я видел его раньше. Высокий красивый парень. С пушком на губах. С мягким, еще мальчишеским, лицом. Сейчас он лежал после операции, и врачи установили точный диагноз – саркома.
Операция прошла успешно, об этом я тоже слышал, потому что его оперировали лучшие хирурги страны. Лучшие хирурги, которые когда-либо проводили операции на позвоночнике. Бурдыгин Виктор Николаевич и Зацепин Сергей Тимофеевич. Лучшие. Но… было уже поздно.
Сейчас он лежал, без надежды когда-нибудь встать. Опухоль уже начала делать свое дело. В тот момент у него была парализована нижняя часть тела.
Узнав об этом, я понял, что впервые увидел то страшное, что сопровождает смерть. Отчаяние матери, переживающей своего юного сына. Он еще жив, но мать уже должна привыкать к мысли, что скоро его не станет. И как же тяжело ей было видеть тех, кто учился в школе вместе с ее сыном. Видеть, как одноклассники, цветущие, смеющиеся у которых впереди вся жизнь, пришли к ее сыну накануне выпускного бала. Видеть и сравнивать. Улыбаться пришедшим гостям, зная о неминуемой смерти сына. Что может быть страшнее?
Мальчик умер через два месяца после выпускного бала, на котором не был…
В июне 1987 я неожиданно узнал, что каждый год, на один месяц, практически все отделения ЦИТО, в том числе и отделение костной патологии, закрываются на ремонт и дезинфекцию, а все сотрудники уходят в отпуска.
Настроение у меня сильно испортилось. Я понимал, что если уеду домой, то вернуться назад мне будет очень сложно, точнее невозможно. «Ремонт» моих рук не был доведен до конца, и промежуточные результаты не очень радовали. На левой прооперировано было только плечо, и предстояла еще одна операция. Правая рука только-только, совсем немного начала подниматься. В локте она сгибалась. Но при этом я ощущал, как будто там, внутри, что-то натягивалось и двигалось. После того как мне сделали рентген, обнаружилось, что стержень, на который нанизывались мои костяшки, обрел подвижность.
– Что с тобой делать? – он подошел ко мне с очень серьезным выражением лица.
– Вы о чем, Сергей Тимофеевич?
– Отделение закрывается.
– Я знаю. Мне уже сказали об этом.
– Но мы с тобой еще не закончили.
– Да, я понимаю.
– Мы долго думали, куда тебя на этот месяц отправить, и решили… тоже отправить тебя в отпуск, – на его лице появилась улыбка. – Ты был когда-нибудь в отпуске?
– В какой отпуск? Куда? Нет, не был…
– Мы нашли для тебя небольшой санаторий в Подмосковье, – продолжал Сергей Тимофеевич. – Но туда берут только детей, до шестнадцати лет.
– Но мне ведь больше. Меня туда разве возьмут?
– Мы дадим справку, что тебе – шестнадцать. Сможешь изобразить шестнадцатилетнего? – Зацепин спрашивал и улыбался.
– Я попробую. Думаю получится. Рост-то у меня подходящий.
