Будем как Солнце! Забудем о том,Кто нас ведет по пути золотому,Будем лишь помнить, что вечно к иному,К новому, к сильному, к доброму, к злому,Ярко стремимся мы в сне золотом.Будем молиться всегда неземному,В нашем хотеньи земном!Будем, как Солнце всегда молодое,Нежно ласкать огневые цветы,Воздух прозрачный и все золотое.Счастлив ты? Будь же счастливее вдвое,Будь воплощеньем внезапной мечты!Только не медлить в недвижном покое,Дальше, еще, до заветной черты,Дальше, нас манит число роковоеВ Вечность, где новые вспыхнут цветы.Будем как Солнце, оно – молодое.В этом завет Красоты![Бальмонт 1994(1): 346]В том же году вокруг Андрея Белого начал складываться кружок «Аргонавты», участники которого – московские символисты выражали свое устремление к солнцу, заре, духовному преображению мира (ср. стихотворение Белого «Аргонавты» [Белый 1991: 450])[162].
Параллельно этому Кандинский создал собственный миф о стране солнца и счастья. В декабре 1903 г. он писал Габриэле:
Я радуюсь тому времени, когда мы вместе занимаемся творчеством. По вечерам ты играешь, а я исступленно гравирую и гравирую. Ты со временем уже начинаешь узнавать радость совместной работы[163].
Еще летом 1903 г. в Калльмюнце он начал работать над декоративными эскизами для вышивок Габриэлы. Его Рисунок с подсолнухами (1903; ФМ, 330: 32) послужил основой для гуаши Эскиз вышивки с подсолнухами (1904; ФМ, 1119), в которой цветы на черном фоне напоминают эмблему цветка-солнца в черном круге в Золотом парусе . Эскиз вышивки с солнцем и яблонями (1904; ил. 45 ) изображает ту неведомую землю, куда скачет «синий всадник» ( ил. 42 ), куда едет рыцарь в Белом облаке ( ил. 43 ) и куда плывет герой в Золотом парусе ( ил. 44 ). Этот образ воплощает миф Кандинского о рае. Райская земля спрятана за белыми облаками. Золотое солнце восходит здесь на черном небе, разгоняя мглу. В зеленом саду растут две яблони, усыпанные красными плодами. Незаселенный солнечный рай в Эскизе , подобно пейзажу с храмом в лучах восходящего солнца в Вечности ( ил. 41 ), символизирует стремление Кандинского к вечной истине о «красоте и мудрости», остающейся недосягаемой мечтой в его жизни.
<p>Русская царевна и немецкая прекрасная дама</p>В конце 1903 г. и в начале 1904 г. Кандинский работал над двумя женскими образами. Зеленая птица , Невеста и В замковом саду представляют сказочную русскую «царевну». Однажды и Юная пара изображают прекрасную даму из волшебного мира старой Германии.
Девушка в богатом платье и короне на картине Зеленая птица (конец 1903; ил. 46 ) похожа на героиню из Трех царевен подземного царства Виктора Васнецова (1881; ГТГ). Она подняла голову в сторону птицы, сидящей на ветке березы, и, закрыв глаза, слушает ее. В русских сказках чудесные райские птицы поют в саду волшебного дворца, а царевна (царевич) ищет птицу-говорунью, которая знает, где находятся дерево певучее и живая вода[164].
Сказочные мотивы лишь внешне обусловливают сюжет Зеленой птицы . Картина передает состояние меланхолического одиночества девушки. Она стоит на цветочной поляне перед древнерусским городом. За ней изображена извилистая дорога с березами по обеим сторонам, ведущая к воротам. Две ближайшие к девушке березы срослись вместе, и их кроны переплелись. Этот мотив впервые появился в Русском рыцаре ( ил. 15 ). И рыцарь, и царевна одиноки и погружены во внутреннее поэтическое переживание красоты природы. Состояние героев Кандинского мотивируется его отношениями с Анной. Его ностальгическое воспоминание о нереализованном с ней «счастье, которого не сознаешь», стимулировало его «чувство потерянного рая» в Зеленой птице .
