У меня от проникновенности даже дыхание перехватило. Я смотрела на него, но не знала, что ответить. Мысли разбежались испуганными собакой белками, а на сердце вдруг стало тепло-тепло. Лаврентьев улыбнулся и спросил:
– Такая интонация устроит? Я справился?
Я едва не взвыла от разочарования: он же потренировался на мне, а я тут растеклась амебкой! Как же унизительно и обидно. Наверняка у меня на лице все было написано. Но Лев не спешил ни ругать меня за то, что пользуюсь служебным положением, чтобы получать от него комплименты, ни отпускать меня из объятий. И от этого у меня мысли путались, я не знала, что делать. А когда я не знаю, что делать, я делаю глупости. Вот как сейчас. Прежде чем успела подумать, я строго произнесла:
– Не считается. Вы воспользовались подсказкой. Геннадий Степанович всегда наказывает студента, которого ловит со шпаргалкой. Так что… вон с кухни!
Он весело рассмеялся и заметил:
– Но это моя кухня.
– Тогда уйдет учитель, – пропыхтела я, стараясь освободиться.
Лев снова шумно выдохнул и хрипло произнес:
– Вторая моя попытка, Люба. У вас потрясающе сексуальное тело.
Я замерла и, хватая ртом воздух, смотрела на Лаврентьева. Да он издевается! И точно знает, что такое «троллить». Именно этим сейчас и занимается, а я тут слюни роняю. Процедила сухо:
– Не вздумайте сказать это Марго. – Он качнул головой, хотел было ответить, но я не дала возможности. Рявкнула: – Руки уберите!
Мужчина медленно отпустил меня, и я поспешно поднялась. Оправила пижаму и, стараясь не смотреть на мускулистый торс Льва, сурово проговорила:
– Вот вам задание до завтра. Вспомните, что вам нравится в вашей дочери помимо внешности. И придумайте, как до нее это донести. Кратко и максимально искренне.
– Значит, больше помогать вы мне не собираетесь?
– Не сегодня, – трусливо заявила я и, гордо развернувшись, попыталась сбежать, но снова поскользнулась и ощутила сильные руки Лаврентьева.
А через секунду и его теплое и мокрое тело, прижимающееся к моей спине.
– Я прошу прощения, – опалил он мое ухо горячим дыханием. – Не хотел обидеть.
– Я и не обиделась. – Я постаралась говорить спокойно, но сделать это было невероятно трудно, ощущая, как ладони Льва жгут кожу даже сквозь ткань пижамы. – С чего вы взяли?
– Ну вы же сбегаете, – упрекнул босс.
Я сжала челюсти и, развернувшись к нему лицом, запрокинула голову, чтобы смотреть в глаза. Ответила сухо:
– Что вы от меня хотите, Лев Сергеевич? – Я разозлилась, и все стеснение и неуверенность будто рукой сняло. Стукнула Лаврентьева по обнаженной груди и обвинила: – Улыбаетесь мне, провоцируете комплиментами. До сих пор не верите, что не собираюсь к вам в спальню по ночам в неглиже прокрадываться? Пытаетесь вывести на «чистую воду»? – Я наступала на мужчину, а он медленно отходил. И, что больше всего раздражало, с его лица не сходила та же приятная улыбка. Ну почему он так улыбается? Я выдохнула и призналась: – Да, вы мне нравитесь. Что поделать, так случилось. Но я…
Он вдруг притянул меня к себе и накрыл губы мягким поцелуем. Я застыла, боясь шелохнуться, а Лаврентьев, медленно, но неуклонно наседая, все сильнее вжимал меня в свое каменное тело, все яростнее сминал мои губы. Я закрыла глаза и запрокинула голову, наслаждаясь невероятно волнующим вихрем ощущений, отдаваясь ему, позволяя унести под облака и еще дальше, в высокое звездное небо. Я бы хотела затеряться там, пропасть в омуте глаз моего любимого босса, раствориться в его ласках, растаять в его руках.
Но Лев вдруг отстранился и, держа меня за плечи, заглянул в глаза. Смотрел серьезно, даже сурово, а у меня сердце колотилось с невероятной быстротой, даже мошки перед глазами плавали. Я застыла в ожидании того, что он хочет сказать. В животе от предчувствия будто колючий жгут скрутился, руки мелко задрожали.
Лаврентьев держал Любу за плечи, смотрел в ее широко распахнутые лазурные глаза и не хотел отпускать ни за что на свете. Няня смотрела так открыто, так доверчиво, что сжималось сердце, а кровь по венам неслась с немыслимой скоростью. Сейчас она снова призналась ему, по-детски бесхитростно, но с таким виноватым видом, какой был у Маргариты, когда дочка разбила бабушкину вазу.
Хотелось прижать к себе хрупкое тонкое тело, вновь накрыть ртом податливые губы и сминать их, терзать, владеть безраздельно… но Лев понимал, если он позволит себе еще хоть один поцелуй, он не остановится, пойдет до конца. Подхватит на руки почти невесомое тело девушки, унесет к себе и закружит в вихре страсти. И знал, что Люба не откажет, не оттолкнет.
Но мог ли он так бесстыдно воспользоваться ее доверием? С одной стороны, она слишком серьезна и чересчур взрослая для своих двадцати с хвостиком, и эта спокойная серьезность очень нравилась Лаврентьеву. С другой, настолько откровенно невинная, что от одного взгляда кровь вскипала в венах. Хотелось присвоить, спрятать, защитить… и обладать. Сейчас Лев отчаянно жалел, что в тот первый раз, когда девушка пришла к нему в душ, пусть и случайно, он не воспользовался этим.
