— Ты даже не представляешь, какие последствия это повлечет. Как думаешь, Пол будет рад? А те ребята, что предложили тебе контракт и в чью собственность ты перешел? Теперь они диктуют условия. А ты даже не понимаешь этого! А родители? Наверняка они не так себе представляют твою жизнь. Ларри, это всего лишь блажь, но это пройдет. Мы же нормально прожили эти три месяца.
— И мне хватило этих трех месяцев, чтобы понять, что больше я так не хочу, — он повысил тон и вскочил, так что мне тоже пришлось подняться, чтобы не смотреть на него снизу вверх.
— Это безумство, — выдохнула я, уверяя в этом то ли себя, то ли его.
— Это любовь, — он обхватил моё лицо ладонями и пристально посмотрел мне в глаза.
Не могу! Я не выдержу.
Не такая уж я хорошая актриса, чтобы умело скрывать свои слабые стороны.
Я отстранилась, вырвалась, отвернулась, отскочив на безопасное расстояние.
«Это ведь ради тебя, Ларри! Ты потом пожалеешь. Будешь винить себя за проявленную мягкость, и меня — за то, что испортила тебе жизнь», — мысленно уговаривала его я, стоя к нему спиной и тяжело дыша.
Я держалась три месяца. Я смогу.
— А ты отличная лгунья, — заявил он совсем другим тоном, и я вздрогнула от неожиданности.
Обернувшись, я на миг перехватила его взгляд и наткнулась на жесткость в его глазах. Он изменился всего за секунду!
В этот момент он меня ненавидел.
Смотрел ледяными, потускневшими глазами, в которых не было больше солнечных искр.
Внутри всё затрепетало, но снаружи я была словно скала.
— Что?
— Я видел эти статьи: «Я не знаю никакого Ларри», видел этот эфир. Что ты там делала?
До меня даже не сразу дошло, что он имеет ввиду.
— Что?
— В эфире телеканала, где ты давала интервью. Знаешь, его переозвучили и показали у нас. Отлично смотришься в кадре, ты ведь это знаешь? Могла бы уж договаривать до конца: сказала бы им, что это пиар. Ты же привыкла, что тебе платят? Уверен, за такое признание тебе заплатили бы гораздо больше.
В этот момент мне захотелось его ударить, но я ни за что не стала бы унижать так себя. И его.
Он думает, мне заплатили. Ну ведь правда, обещали же.
Но я же не ради этого! Неужели он не знает, как работает пресса? Что они из любой фразы сделают так, что получится обратный смысл.
А про фотки из украденного телефона он, наверно, не знает. Или предпочитает молчать об этом.
— Мы просто разговаривали.
— Просто разговаривают дома на кухне. А когда ты сидишь в студии и десять камер фиксируют каждое твое слово, ты должна нести за это ответственность.
Я ошарашенно смотрела на него и не понимала, что я сделала не так. Я не говорила ничего плохого. Ничего из того, что было запрещено контрактом или могло бы его очернить.
До меня не сразу дошло, что ему, возможно, преподнесли искаженную информацию.
Но убеждать того, кто не хочет слышать — бесперспективное дело.
Вместо этого я сказала:
— Тебя мне всё равно не победить. Ты добился всего, чего хотел и, надеюсь, ты счастлив. Хотя, думаю, ты до сих пор пытаешься доказать что-то себе и миру вместо того, чтобы просто жить.
— Я так живу!
— Ты бежишь! Бежишь, как загнанный заяц, по кругу. Как хомяк, которого посадили в колесо и сказали, что он не должен останавливаться. И ты бежишь день и ночь, без отдыха и выходных. И даже не задумываешься, что мир подчас состоит из других вещей. Может быть, более важных. Таких, как ужин с родителями или свидание на крыше под звездным небом. Но ты пропускаешь их. Ты теряешь мгновения своей жизни, не отводя взгляд от конечной цели — новый сингл, альбом, концерт, тур… А жизнь состоит из моментов, вот здесь и сейчас! Да, они, может, не так уж значительны, но именно они составляют картину жизни, гармонию, счастье, уют. Это не значит, что ты должен остановиться навсегда. Просто всем иногда нужен тайм-аут. Время для выдоха. Нельзя жить на одном только вздохе. Нужно взглянуть на мир — настоящий. Твой мир сейчас — это свет софитов. Он манящий и яркий, но он искусственный, Ларри.
Не знаю, как это так получилось, что я из обвиняемой превратилась в обвинителя. И теперь это я, а не Ларри, указывала на то, что не так в его жизни.
Он ещё какое-то время стоял напротив. Слушал молча, поджав губы и испепеляя меня тяжелым взглядом.
— Я только что предложил тебе свою любовь, но она, вероятно, как и весь мой мир, является для тебя искусственной. Что ж… Может быть, это ты до сих пор не научилась отделять кино от жизни, лица от масок?
С неба начал накрапывать дождь, но ни один из нас не обратил на это внимания. Давно ли он начался? Я не могла вспомнить.
Ларри запустил руку в волосы, взъерошивая их. Затем покачал головой, словно окончательно разочаровался. А после резко развернулся и пошел прочь.
Пустота внутри разрасталась, и я была даже рада, что ничего не чувствую.
Так мне и надо!
Как же мне хотелось догнать его, остановить, сказать, что люблю, а всё остальное — неправда. В этот момент я готова была расплакаться от бессилия. Но увы, слезами тут не поможешь. Ничем уже не поможешь.
