Борис слышал в голосе нетерпеливую злость тюремной надзирательницы. «Ошибка, – подумал. – Не надо было вообще лезть». Помогать, суетиться. Они его ненавидели. Чем больше его здесь было – в больнице с раненными, в фойе с родственниками, у шахты вместе с местными волонтерами, – тем больше ненавидели. Но встать и уйти было поздно. Она затянула ему руку резиновым жгутом. В пальцах сразу начало неметь.
Защипнула кожу. Потом отвесила руке несколько звонких оплеух.
Борис от неожиданности брыкнул ногами.
– Больно? …Извините, – сказала медсестра. – Просто вену не видно.
Борис вдруг понял, что голос у нее не злой, а усталый, а на лице – не ненависть, а тоже усталость. Несмотря на прибывших из Москвы медиков, местная больница переживала тяжелые дни и ночи. Особенно тяжелые, потому что для многих под обвалом оказались родственники, друзья, приятели, родственники друзей и так далее, – маленький город!
– Да, – сказал он. Попробовал улыбнуться. – Ничего.
Ее лицо немного обмякло:
– Мы просто сперва думали: приехал еще один мудак из Москвы. Потом разобрались. Женщины хотели сказать, что извиняются, – отрывисто и сухо процедила медсестра. – Мы там все с ума сходили. У всех…
– Я сам из маленького города, – сказал Борис. Он не стал ничего добавлять: понятно. В маленьком городе большая трагедия встряхивает до дна и каждого.
Медсестра кивнула, дала его руке еще одну оплеуху, а затем всадила иглу. От бумажного треска собственной кожи Бориса чуть не вывернуло. По трубке стала подниматься темная кровь. Он отвлек себя мыслью: а эта медсестра, она там тоже была? Она в него – там тоже плевала?
Медсестра похлопала его по плечу:
– Сомлел? – А потом: – Молодец, – сказала. – Все правильно. Люди не дураки. Люди всегда разберутся, что к чему.
Вера сидела на клеенчатой скамье в коридоре. Убедилась, что Борису вставили иглу и он не сбежит, вынула телефон. Борис его так и не хватился. «Да уж. Не до блядок», – усмехнулась Вера.
Новое смс от девчонки. Мягкое выражение с лица ушло, стало ожесточенным. Открыла.
Прочла, покачала головой.
– Засранец… – сказала тихо. Выделила только что отправленное сообщение.
Нажала: удалить.
На железном мостке минус седьмого этажа «мартенсы» загремели так, что техник Володя сбавил шаг. Остановился. Щекотка в копчике. И чувство, что на тебя кто-то смотрит. Он огляделся. Металл, тихое гудение ламп дневного света. Глубокий трюм. Где-то высоко – сцена. Но про это думать не хотелось.
Рация пискнула, затрещала – голос Петровича:
– Володька, ты где?
Он поднес ее ко рту:
– На минус седьмом. Где ж еще. Иду готовить к демонтажу пресс.
Сам послал, теперь кудахчет.
– Че?
Рука с рацией невольно опустилась. Волосы на затылке поднялись. Древняя часть мозга, доставшаяся технику Володе от пресмыкающихся, опознала белковый запах и тут же перевела его в ощущение ужаса. Но эволюционно более новые участки мозга не могли взять в толк, откуда оно: это чувство, что на тебя кто-то смотрит.
Потом Володя сообразил: конечно же. Из фильма «Властелин колец», вот откуда. Когда отважный хоббит спустился в нутро горы, и вдруг среди черепков открылся живой глаз. Глаз дракона.
Но здесь драконов быть не могло. Максимум, крысы. Крысы и кошки. Рация опять пискнула, треснула:
– Ты там ничего еще не отвинтил – не отсоединил?
– Нет.
– Не трогай ничего!
– А что?
– Отбой. «Сапфиры» монтируем обратно.
То им все завинчивай. То все развинчивай. То опять завинчивай. Задолбали. Но сказал Володя вслух только:
– О’кей, – но зато самым красноречивым тоном.
Петрович и сам понял невысказанное. Думал так же.
– «Сапфиры» только что поставили обратно на афишу.
– Директор же…
– Директора барракуда слопала. Езжай сюда. Приказ повесили.
Володя убрал рацию.
Все-таки чем-то пахнет. Он всмотрелся в пресс – гигантское неподвижное насекомое. Повел ноздрями. Оттуда пахнет? Не оттуда?
Задували мощные вытяжки, двигая, перемешивая воздух. Несовершенный нос пасовал.
Володя повернулся. Генераторы. Ему показалось, что дверь одного железного шкафа открыта. Пошел к нему.
Рация пискнула, затрещала:
– Ну ты где? Тащи уже задницу наверх! Тут все с высунутыми языками бегают, а он там прохлаждается!
Володя бухнул ладонями по железной двери, та щелкнула, задраившись. И он исполнительной рысцой помчался к лифту.
У лифта Володя понял, чем пахло. Дохлятиной.
Его передернуло, во рту появился кислый вкус.
Но тут же подумал: «Кошка».
Залезла туда и подохла.
Кошек в театре было много. Их не гоняли, потому что кошки гоняли крыс. Кошки чувствовали себя привольно. Иногда выходили на сцену среди спектакля – из кулисы в кулису рассекал неторопливый силуэт с поднятым хвостом. Кошки всегда уходят подальше, когда чуют, что пора помирать, припомнил факт Володя.
Вернуться?
Но кнопка уже зажглась. Двери бесшумно разъехались в стороны.
Ну и ладно. Там такие вытяжки. Ее скоро высушит. И пахнуть не будет.
Володя шагнул в лифт, нажал кнопку. Он уже не думал про кошек. Лифт нес его навстречу более актуальному вопросу: что еще за барракуда?
Снова видеть в окно машины Москву было странно. Теперь Борису не хватало в пейзаже белого. Москва была слишком серой.
