Вера терпеть такое не могла. Не проблемы с весом, а отношение к ним.
К счастью, Киса не была подругой – то есть той, с которой принято вместе выходить. С ней можно было изредка встречаться. И Вера сделала вид, что это как раз такой случай: позвонила и пригласила в «Аиду», новую кондитерскую в ложнодворцовом стиле, она открылась на Пушкинском бульваре вместо другой, похожей, и тоже с каким-то оперным названием. В туалете Вера с интересом разглядывала унитаз, щедро расписанный голубыми цветами. Не одобрила.
Когда вернулась, растерзанный шоколадный торт уже унесла официантка. Унесли и тарелку из-под Вериного эклера. Кисе не нужно было больше притворяться, она оживилась. Можно было приступать.
– Как Женя? – снова расправила салфетку на коленях Вера. И тут же махнула официантке. Та немедленно подошла.
– Я готова к яблочному пирогу, – сообщила Вера. – И еще латте, – она показала на свой наполовину полный стакан. – И сливок побольше.
Киса посмотрела на Веру с жалостью, восторгом и отвращением.
– Женя хорошо, – ответила Киса осторожно.
– Я имела в виду: как там его театральный комитет, или как это называется. Борис тоже теперь в таком каком-то комитете. То ли опера, то ли балет.
И сделала гримасу: мол, сама понимаешь.
Неслышно встала тарелка с яблочным пирогом. Кофе. Вера вонзила ребро вилки. Киса проводила кусок ей в рот.
– Жене твоему как там в Театральном комитете?
Киса вздохнула:
– Женя любит хоккей.
– Бедный, – посочувствовала Вера. – Страдает на заседаниях?
– А чего страдать? Это ж липа одна. Даже врубаться не надо… Слушай, а что это за шарик рядом?
– Это? – безжалостно указала Вера вилкой. – Ванильное мороженое.
Вонзила. Отправила в рот. Прихватило холодком. Вера не сразу вернулась к волновавшей ее теме:
– Ну, знать-то надо. Театр все-таки. Разбираться. Вдруг спросят или что-нибудь такое.
Киса пожала плечами:
– Да никто их не спрашивает. Просто бабло отстегивай, когда просят, вот и весь комитет. Больше ни для чего они не нужны.
Вера почувствовала, как от холода заломило щеки, зубы, язык:
– Да? Ну на заседаниях-то…
– Да какие там заседания! – засмеялась Киса: – Это же театр, а не хоккей… Не знаю, может, мне тоже яблочный заказать?.. Нет у них никаких заседаний. Раз в год, может, только. И то одно: дай бабла. Вот и все заседания.
Вера мучительно проглотила кусок мороженого. Закашлялась в кулак. Быстро запила теплым кофе.
Чувствуя ком вместо желудка, Вера репетировала речь.
«Извините, Гена. Я понимаю, как это звучит. Поверьте, я сама очень-очень расстроена. Не ожидала… Не была готова сама… Что так выйдет. Я готова компенсировать отчасти… В разумных пределах…»
Речь то и дело сбивалась: «Говнюк… Какой говнюк». При мысли о Борисе и его новой стерве желудок опять собирался в комок. А она, дура, рыскала – искала эту туфельку! Порадовать мужа. Идиотка.
Когда в темно-синюю комнату с видом на храм Христа Спасителя вошел не Геннадий Юрченко, а сияющий Дмитрий Львович, поцеловал ей руку и сказал, что он теперь вольная птица, а Леша в Лондоне, Вера не удержалась:
– Поздравляю. Я так за него рада. За вашего Лешу.
Она в самом деле имела это в виду.
– Я очень, очень рад.
Он показал на деревянный ящичек:
– А вот что меня радует еще больше. Ваши туфельки приехали!
– Конечно, – запнулась Вера. – Очень хорошо.
– Вы не посмотрите?
– Дома. Я очень спешу. Дома. Да. Спасибо большое. Ах, деньги. Извините. Вот. Да. Спасибо.
Вера не собиралась. Но дома не выдержала.
Подняла бархатную попонку.
Туфли были бледно-розовые, простроченные вдоль мысков тесьмой. Но Вере сразу пришло на ум выражение «белые тапочки». Так в детстве называлась обувь, в которой кладут в гроб. Ненастоящая, слишком хлипкая, чтобы соприкасаться с полом, тротуаром, жизнью. Ужас, давно копившийся внутри, вмиг пробил последнюю переборку, поднялся, обуял Веру.
Она скомкала попонку, сверток, захлопнула крышку. Открыла шкаф. Поставила ящичек к коробкам со своими туфлями – каждая была снабжена маленькой фотографией той пары, что лежала внутри.
Вышла из гардеробной.
Поговорила с Аней. Посмеялась ее шутке. Вместе посмотрели – Аня показывала с планшета какие-то таблицы, Вера ничего не поняла. Погладила дочь по голове.
Потом пошла на кухню. Включила кофемашину. Поставила под соплом чашку. Загорелся на дисплее красный глаз. Вера прочла, в чем дело. Ничего не поняла.
– Турсун! – закричала она. – Турсун! Да что же это такое!.. Ты можешь хотя бы такие простые вещи привести в порядок! У меня просто сил уже нет! За всем успевать! Я не могу уже! Вот это все!
– Мам, – сказала на пороге Аня, – ты чего?
И только тогда Вера увидела на полу разбитое стекло.
Об этом у нас с папаней и речи никогда не было: никакого продолжения семейных традиций, династии, всякой такой хрени. Мы оба все понимали. Он такой жизни для меня не хотел. Я такой жизни для себя не хотел. Чего уж там.
«В лучшем случае, – говорил папаня, – просто мелкие подонки. Или пьянь».
Основной круг общения ментов. Не считая семью и сослуживцев, но и там человек не застрахован ни от мелких подонков, ни от пьяни.
