— Хлопцы, дайте-ка на выпивку, — скомандует конвойный своему десятку. — За это ужо всех купаться свожу.
Дорожная пыль, грязь, дождь делали детей почти неузнаваемыми. Снимать шинели, в которых они прели и жарились, нельзя было. Как же не выкупаться! Когда же прибывали на дневку, с нетерпением ожидаемое купанье отменялось. Запрещал купанье Меренцов из опасения, как бы кто не утонул или нарочно не утопился.
— Эй вы, жидовское отродье! — крикнет другой солдат, — хотите на ночлеге шабаш справить — по гривне мне и молитесь, хоть лоб разбейте, не то маршировать заставлю. — И этот также достигал своей цели, а шабаша все-таки не справляли: часа два пройдет в перекличке, а когда она кончилась, заставляли ложиться спать, дабы утром не опоздать на смотр.
Однажды после ночевки на утренней перекличке не досчитались одного рекрута. Удачное исчезновение одного соблазнило и другого. Это взбесило Меренцова, и он, с согласия городничего, выстроил на площади возле синагоги партию и передрал каждого десятого мальчика за то, что плохо караулили друг друга. Потом Меренцов во всеуслышание объявил, что пока беглец не будет найден, не выступит из города и будет наказывать всех по 3 раза в день. Эта угроза поразила еврейское население, которое из жалости к детям заплатило ему 100 рублей за отмену наказания. Беглеца нашли и его так изрубили розгами в присутствии всей партии, что никому больше не приходила даже мысль о побеге.
Прошло несколько дней. Партия остановилась на дневку уже в другом местечке. Вдруг последовало приказание собраться на площади для экзекуции и тоже за побег какого-то кантониста. Эту весть поспешили передать населению с добавлением о том, что добрые евреи уже спасли раз от розог. Дети умоляли спасти их и на сей раз.
В назначенный час возле квартиры, занимаемой Меренцовым, лежала куча розог. Мальчики стояли в строю, понурив головы. Меренцов кричал, распоряжался, а солдаты расправляли прутья. В это время к партионному протолкнулся еврей, шепнул ему что-то на ухо. Его благородие тут же объявил, что сейчас он занят, экзекуцию пока откладывает и с виновными рассчитается на следующее утро.
На самом деле никто из кантонистов не пропал, но Меренцов вошел во вкус и в каждом местечке устраивал тревогу, чтобы содрать с кагала. Не обходилось без торга: давали 50, а поручик требовал 100 рублей.
Когда минули черту еврейской оседлости и партия вступала в губернии, населенные одними русскими, Меренцов запрещал мальчикам молиться. Выгода от содержания около трехсот мальчиков постепенно уменьшалась, крестьяне требовали за все плату. «Жиденятам», «христопродавцам» не только ничего не дарили съестного, но не давали ни чашек, ни ложек, чтобы «не опоганить посуду»… Меренцов выдавал по 10 копеек, а со счету сбрасывал по рублю, но никто не смел возражать.
Доставалось от Меренцова и конвойным за неряшливость рекрутов и за заболевания. Дети изнемогали от лишений и голода, а тут приближались смотры, когда нужно было показать товар лицом. В каждом городе партию таскали к гарнизонным начальникам, те тщательно ревизовали казенное имущество кантонистов, поднимали шум, если чего-либо недоставало и хотели содрать побольше денег с самого Меренцова.
На последнем переходе всех мальчиков выстроили, выпарили в бане, привели в надлежащий порядок.
— Подтянуться хорошенько, держаться бодрей, глядеть веселей, откликнуться громче! — приказывал Меренцов. — Завтра конец нашей дороге. Претенезий, помните, никаких не заявлять, не то дальше потащу, пороть заставлю, голодом морить буду вас, пархатых.
Вступая фронтом в город, где находилась кантонистская школа, мальчики, по приказанию Меренцова, распевали во все горло забавные еврейские песни… Этой издевкой поручик заканчивал свою гнусную роль, которую он играл всегда, когда сопровождал в Казань партии еврейских кантонистов.
Пугливые и безропотные еврейские мальчики молча страдали и погибали в дороге, пока они в течение долгих месяцев добирались до места назначения, за тысячи верст от местечек, где они родились и провели свои юные годы. Иногда же отчаяние заставляло их совершать поступки, которые можно было бы назвать бунтом, возмущением, хотя эти понятия не были им знакомы.
