— Такого не может быть. Признайся, ты меня обманываешь.
— Чтоб меня Хине-нуи-те-по[90] в свою подземную хижину пригласила, если вру. Даже русские не едят рыбы, мистра. Что здесь, что у себя в Сибири. От них я, между прочим, сказку про золотую рыбу и услышал.
— Что за сказка?
— В прошлом году в порт русский китобой заходил, случилось перекинуться парой слов с командой. Моряки там крепкие, пьют как дьяволы, а вот рыбы в рот не берут. У них строго. Кто-то из них сказку в трактире рассказывал, про золотую рыбку. На берегу моря жили старик со старухой. Старик был ныряльщиком, собирал со дна жемчужниц да моллюсков. И поймал однажды он случайно рыбу из чистого золота. Сама в садок забралась. А дома старуха его со свету давно уже сживала, надо сказать. Достаток ей не тот, дом покосившийся, слуг нет… А откуда достаток и слуги у бедного ныряльщика? Пилила его как корягу, днями и ночами. Не выдержал он, и сварил ей золотую рыбу. А старуха, поскольку была жадна, сама всё и выхлебала. Одну ложку съела, и стало ей казаться, что она не жена ныряльщика, а богатая крестьянка. Другую съела, и вообразила, что царским указом её во дворянство зачислили. Третья — и уже графиней себя считала…
— И чем кончилось? — спросил Герти безо всякого интереса, с безмерным унынием.
— Известно чем. Померещилось ей, что она теперь не старуха, а владычица морская. Не долго думая, сиганула со скалы в глубокое море, там ей и конец пришёл…
— Занятная сказка, — сказал Герти, поднимаясь, — Ею и закончим. Уже сумерки, а нас, если помнишь, ждёт не дождётся Скрэпси. Пора начинать, если не хотим провозиться всю ночь. А разговор на счёт рыбы закончим, скажем, завтра. Я уверен, что мне удастся припереть тебя к стенке.
Муан только вздохнул.
— Плохое время, мистра, — сказал он, — Ночью в Скрэпси творятся всякие дела.
— Это ничего, — преувеличенно-бодрым тоном заявил Герти, беря с серванта револьвер, — Ты прихватил то, о чём я тебя просил?
— Инструмент? — уточнил Муан, похлопав себя по оттопыривающемуся карману, — Известно, прихватил. Только вот я не совсем понимаю, к чему это.
— Поймёшь. Если тебя это утешит, считай, что мы идём на ночную рыбалку. И, кстати, лучше бы мистеру Стиверсу быть очень послушной рыбкой!..
Скрэпси.
Одно только это слово напоминало Герти скрежет когтистой лапы по дереву. Скр-р-р-рр-эпси. Произнося его, он ощущал потребность сплюнуть, словно слюна во рту, пропитанная злой энергией этого слова, делалась ядовитой. За всё время своего пребывания на острове он ни разу не был в Скрэпси, хоть и знал, где расположен этот ядовитый осколок, глубоко вонзившийся в тело Нового Бангора.
Скрэпси…
На пороге дома Герти испытал мгновение сомнения, дёрнувшее его за полу плаща. Ещё не поздно было позвонить в Канцелярию. Взять эбонитовый наушник телефонного аппарата и через несколько секунд услышать в нём мурлыкающий голос мистера Шарпера. Снять с себя ответственность. Переложить дело Стиверса в чужие, очень крепкие и холодные, руки. Но мгновение прошло, Герти задавил в себе эту крохотную язву слабости. Страх остался, но у него не было единого средоточия, он был расколот на множество частей и блуждал по всему телу в токе крови, отчего Герти немного трясло.
Ночь словно нарочно явила им свой самый подходящий лик. Луну, обычно ясную и спелую, затянуло тучами, да так, что она превратилась в тусклое грязное пятно, в бледную язву, виднеющуюся сквозь бинты. Разыгрался ветер. Он яростно гремел оконными ставнями, пытаясь высадить стёкла, грохотал на крышах, терзал жилы гальванических проводов и гасил фонари. Ветер завывал в печных трубах и терзал обрывки газетных листов.
Хорошая ночь для двух джентльменов, желающих совершить необременительную прогулку.
Однако этой ночью ни Муан, ни Герти не походили на джентльменов.
Муан по настоянию Герти оделся в свои старые обноски и сразу сделался похож на крайне подозрительного бродягу. Не хватало только каторжного клейма. Собственное перевоплощение потребовало куда больше усилий. Как выяснилось, распоряжение на счёт одежды Муан выполнил самым тщательным и ответственным образом. Даже, как сперва показалось Герти, немного переусердствовав. Едва развернув свёрток с одеждой, Герти едва подавил желание немедленно вымыть руки.
Рубаха походила на ком ветоши, которым кто-то последние два-три года подтирал текущую бочку с варом, не говоря уже о том, что болталась она на Герти, как парус. Штаны были грубы и зияли таким количеством прорех, что Герти всерьёз обеспокоился судьбой их предыдущего хозяина: судя по всему, его расстреляли дробью. Материал башмаков определить было попросту невозможно: замаранные сверх всякой меры, стоптанные до крайней степени, с остатками истлевших шнурков, они являли собой столь печальное зрелище, что не возникало и мысли о том, что это предмет человеческого гардероба, скорее, мумифицированные останки крупных грызунов.
