– Все немного сложнее, полковник, – вздохнул он. – Кстати, раз уж на то пошло, не стоит ли мне обращаться к вам по настоящему имени, мистер Уинтерблоссом?
Герти ощутил некоторое окоченение членов, хоть и знал, что мистер Беллигейл не в силах их подслушивать. От того, как запросто Брейтман назвал его истинное имя, по телу слабым гальваническим разрядом прошла паника.
«Слишком долго прожил под чужой личиной, – подумалось Герти. – Вот нервы и шалят. Как жаль, что в моем случае ваниль, скорее всего, не поможет…»
– Откуда вы знаете? – прошипел Герти.
Брейтман безмятежно улыбнулся.
– Я мог бы сказать, что будущему все ведомо. Но лучше скажу правду. Ваше имя я узнал из вашего бумажника. Да, того самого, похищенного в первый же ваш день на острове. Дело в том, что его похитили по моему приказу.
Герти вновь вспомнил бродягу, перхающего угольной пылью.
– Негодяй! Значит, вы не только убийца, но и вор?
– При этом я еще и ученый. – Брейтман не очень изящно сплюнул в блюдце крошку. – К вашим услугам. Впрочем, призываю вас отбросить эмоции. Наше дело и так непозволительно запуталось.
– Какое еще наше дело? – спросил Герти, не скрывая презрения. – У меня не может быть никаких дел с такими, как вы!
– Слишком поздно, мистер Уинтерблоссом. Потому что вы уже по шею в этом деле. Я бы и сам рад обойтись без вашего участия, но…. Вы не поверите, насколько все сложно.
Герти демонстративно взял в руки револьвер.
– Тогда начинайте говорить, мистер путешественник.
Брейтман вздохнул.
– Некоторые лекции я начинаю с вопросов. Это хороший прием. Вместо того чтоб погрузить слушателя в море чужих мыслей, они подстегивают его собственные. Заставляют сконцентрироваться и заново оценить все, ему известное. Я буду задавать вам вопросы, мистер Уинтерблоссом. Едва ли вы сможете ответить на них. Но в тот момент, когда вы задумаетесь, возможно, вы откроете для себя что-то новое.
– Прекратите ваши словесные фокусы!.. – потребовал Герти.
– Что такое Новый Бангор?
Этого вопроса он не ждал.
– Простите?..
– Отвечайте, мистер Уинтерблоссом. Отвечайте не задумываясь. Что такое Новый Бангор?
– Это… остров, – беспомощно сказал Герти, все еще сжимая в руке револьвер. – Самая южная колония Ее Величества в Полинезии.
– Прекрасно. В каком году она основана?
Герти уставился на него, ничего не понимая.
– В тысяча семьсот… Или позвольте, в тысяча шестьсот… Господи, да какая разница?
– Кто является ее генерал-губернатором на настоящий момент?
– Н-не помню. Вылетело из головы.
– Кем был открыт остров?
Брейтман задавал вопросы быстро, один за другим, так же, как стрелял из револьвера. Это были очень простые вопросы, но Герти, к собственному своему смущению, ощутил, что не может на них ответить. Ответы были очевидны и давно ему известны, но в тот момент, когда требовалось извлечь их на поверхность, Герти обнаруживал, что не может ничего произнести.
– На какой широте находится Новый Бангор?
– Стойте… Погодите…
– Какой у него флаг?
– Какое отношение все это имеет ко мне?
– Когда вы узнали о существовании Нового Бангора?
– Давным-давно, в детстве.
– Откуда?
– Из учебника, надо думать, откуда еще?
– Вы помните карты острова из учебника? Может, что-нибудь еще? Норму климатических осадков? Количество выращиваемого в год сахарного тростника?
– Отстаньте вы от меня с дурацкими вопросами! – крикнул наконец Герти, вконец сбитый с толку и донельзя смущенный. – Что вам от меня надо?
Брейтман промокнул губы салфеткой.
– Мне надо, чтоб вы начали думать, – мягко сказал он. – И вы уже близки к этому. Не расстраивайтесь, сейчас вы пробиваетесь через своего рода ментальный барьер. Это нелегкий процесс. Иногда даже страшный. Но неизбежный, если вы хотите взглянуть правде в глаза.
«Он попросту дурачит меня, – устало подумал Герти, не зная, что делать с револьвером. – Пускает пыль в глаза, пытается запутать. Для того и эти бессмысленные вопросы. Вот к чему он ведет…»
– Продолжаем, – мягкость в голосе Брейтмана быстро уступила место жесткому напору. – Вспомните то время, когда жили в Лондоне.
Герти вспомнил.
На удивление это далось ему не без труда. Все воспоминания о Лондоне показались вдруг смазанными, тусклыми, как контуры на картине, которую повесили слишком близко от камина и краски на которой поплыли от жара. И сам Лондон на краткий миг вдруг показался ему картиной. Зыбкой и едва видимой картиной, которую он увидел в чужой квартире через мутное стекло. Он помнил гул трамваев на Пикадилли, помнил запах сырого лондонского рассвета, помнил беспокойные звоночки в канцелярии мистера Пиддлза, помнил густой угольный смог, стелющийся над неприветливой Темзой… Он помнил много вещей, но все эти вещи отчего-то отказывались соединяться друг с другом, как кусочки сложной головоломки, которая упала с каминной полки и разбилась на тысячу фрагментов.
Что ж, это было ожидаемо. За три месяца, проведенные на острове, свежие впечатления успели полностью перекрыть воспоминания о лондонской жизни, которая уже казалась ему далекой и блеклой, будто выцветший холст в позолоченной и порядком рассохшейся раме.
