Девушки бросились к сундукам — переодеваться. Мелитриса закрыла ларец на ключ, поставила его на прежнее место. Юбку на малых фижменах она не стала переодевать, только влезла в тесное, парадное, золотистое платье-робу. Фрейлинская наполнилась голосами, все одевались, торопились, кто-то сетовал, что нет утюга, впору самой гладить ленты, горничная совсем неумеха!
Потом гомон разом стих и прибранные, несколько чопорные, фрейлины попарно двинулись в большую приемную, где их уже ждали статс-дамы, кавалеры и прочая свита.
Мелитриса ничего не сказала Верочке про письма. И не потому, что опасалась ее обидеть и что момент был упущен, а потому, что Мелитриса была смертельно напугана. Ее томили предчувствия.
Как только Фермор принял командование русской армией, он тут же, несмотря на зиму, начал готовиться к прусскому походу. Фельдмаршал руководствовался приказом императрицы, а так же доносами наших тайных агентов. Последние сообщили: Фридрих II, узнав, что русские встали на зимние квартиры, затеял войну со Швецией, для чего увел свои войска в Померанию. Путь на Кенигсберг был открыт.
Русское войско вступило в Пруссию пятью колоннами под начальством генерала Салтыкова, 2-го Рязанова, принца Любомирского, Панина, Леонтьева и графа Румянцева. Последний шел со стороны Польши, в его армии выступал Александр Белов. Графу Румянцеву надлежало завладеть Тильзитом. Сам фельдмаршал Фермор в последних числах декабря приехал из Либавы в Мемель. Из этого портового града он намеревался провести по льду Курского гафа, отделенного от моря узкой полоской земли, наступавшую русскую армию. Курский гаф тянется, как известно, до местечка Лабио, а там уже рукой подать до Кенигсберга. Каждый день с утра Фермору привозили выпиленный кусок льда и приносили в его комнату на обширном оловянном подносе. Очень чистый, с бирюзовым оттенком лед начинал немедленно таять. Военные инженеры мерили линейкой толщину льда, кололи его спицей, потом делали расчет — выдержит ли сей ледовый покров артиллерию или следует еще подождать грядущих морозов.
Поход Фермора был стремительным. Расчеты оказались верными. Его корпус благополучно прошел по льду до острова Руса. Румянцев в свою очередь почти без боя занял 3 января Тильзит, о чем было послано в Петербург срочное сообщение. Это была не война, а переброска войска или зимняя прогулка, если хотите. Прусские гарнизоны, кое-где оставленные Фридрихом, прослышав о наступлении русских, уходили без боя, во всех городах и местечках жители добровольно приходили к присяге на верность русской императрице.
Наконец все пять русских колонн объединились в городе Лабио. 10 января к Фермору прибыли депутаты из Кенигсберга с большим ключом от города на парчовой подушке и бумагой, подписанной лучшими людьми прусской столицы. В бумаге горожане клялись на верность императрице Елизавете и просили величайшего покровительства с сохранением привилегий. Все это Фермор милостиво обещал.
На другой день русское войско вступило в Кенигсберг, Фермор был назначен генерал-губернатором королевства Прусского. Под бой колоколов, что трезвонили на всех башнях, под медную песнь труб и литавров Александр Белов в числе прочих прошел по улицам завоеванного города. Народу собралось великое множество, обочь мостовых стояли ряженые мещане и отдавали честь ружьями. Кроме того, все окна, балконы, галереи, несмотря на зиму, были полны людей. Всем хотелось посмотреть на странную азиатскую армию.
Сейчас, в XX веке, читая о русской старинной армии, мы мысленно присваиваем ей европейский вид, а ведь она была совсем не такая. Главной силой ее были казаки и калмыки. Первые в папахах ехали верхами с длиннейшими пиками, узкоглазые «калмыки» (под этим названием скрывались многие азиатские народы, проживающие на территории великой империи) ехали на низкорослых, мохнатых лошадках, примитивное их вооружение — луки и стрелы, доводили аборигенов до оторопи. Мало того, с армией важно шествовали верблюды, высокомерные, богато украшенные, они презрительно смотрели поверх уличной пестряди, а иногда плевались, вызывая пронзительные крики зрителей. А далее знамена, штандарты, вымпелы, блеск оружия и генеральских мундиров. Слонов, правда, не было, хоть, наверное, уже бытовала злая шутка: «Россия — родина слонов».
Офицеры в гренадерском полку подобрались замечательные, и солдаты были молодцы, трудность состояла только в том, чтоб подобрать новому подполковнику подобающее обмундирование. Интендант постарался, и теперь Белов шагал во главе полка в кожаной гренадерской шапке с перьями, напоминающей древнеримский шлем, грудь его украшала шитая золотом перевязь, словом, он ощущал себя кем-то ненатуральным, ряженым, вроде оперного баритона, который сейчас выкинет руку, дождется, пока барабаны приумолкнут, и запоет на весь этот чужой, шумный и красивый город.
