Гавриле перевалило за пятьдесят пять. Сейчас сказали бы— вошел в сок, заматерел, а в XVIII веке говорили — старость, матерели тогда значительно раньше — Он по-прежнему был верен ретортам и колбам, перемешивал «различные компоненты», лечил людей, только рецепты давал не по-латыни, а на языке предков. «Ближе к смерти,. ближе к отечеству… В его земле желать…» Никиту несказанно раздражали Гавриловы доморощенные рассуждения о смерти, в которых он угадывал не столько уважение к предмету, сколько преждевременное кокетство. Рано помирать-то! Со старославянским камердинер расправлялся так же, как прежде с языком древних латинов. Он говорил важно: «Боли стомаховы утолять надобно алчбойnote 22, но не лекарствами»… или, скажем, рекомендация Ивану Ивановичу: «Целить желитвуnote 23 его может лишь брашноnote 24 духовное». У Никиты хватило ума не передать эту рекомендацию Шувалову. Гаврила ведь поругивал «фрязейnote 25 — изуграфов», то есть итальянских художников, как-то: Рафаэля, да Винчи, Беллини, да что перечислять — всех! Поругивал, потому что у них этого самого «брашно духовного» было маловато… Вообще, Гаврила стоит того, чтоб рассказать о нем поподробнее, будет возможность — автор посвятит ему целую главу.
На следующее утро, заложив малые сани, прозванные в память навигацкой школы шхер-ботом, камердинер отбыл в усадьбу Котица, что под Псковом.
Явился он через пять дней, один, в настроении весьма отличном от прежнего: мрачен, испуган, возбужден настолько, что Никита не сразу понял, о чем он толкует, хотя по его утверждению всю дорогу от Пскова до Петербурга он только и делал, что обдумывал происшедшее и как он об этом расскажет.
— Никакого погребения! Старуха от старости умом тронулась, но жить будет долго. Лидия сребролюбивая, злата алчущая…
— Попроще, Гаврила…
— Жадна она, как кащейка… кость худая, персты цепкие! Ей до девочки и дела нет. Не приезжала Мелитриса — вот и весь сказ. А усадьба справная, Лидия-скареда только и думает, как девочку нашу со свету сжить…
— Гаврила, да будет тебе. Что ты, право, плетешь? — ворчал озадаченный и испуганный Никита. — Как она может сживать со свету Мелитрису, когда между ними расстояние в триста верст?
— Ладно… не будем об этом… не спорю, — звонко и ясно прокричал камердинер. — Вот о чем надо думу иметь… Никита Григорьевич, поверьте старику. Долго жил, много видел… Раз человека нет ни дома, ни в службе, ни, прости Господи, в проруби, то ищи его в Тайной канцелярии.
— Гаврила, со мной была совсем другая история, — терпеливо пояснял Никита. — Кому может понадобится девочка, почти ребенок, фрейлина государыни и дочь героя войны?
— Тайная канцелярия— каты и тунеядцы ядовитые— на такие мелочи не смотрят. Бестужев ваш арестован? Значит, сейчас любого можно брать. Одного не понимаю, зачем ваша принцесса про смерть тетки выдумала?
Никита опять поехал во дворец для беседы с гоф-мейстериной. Ждать пришлось долго. Дежурный камер-фурьер сообщил, что государыня в синей гостиной забавляется в карты, а гофмейстерина при ней.
Карточные забавы продолжались до восьми часов вечера. Никита терпеливо ждал, сидя на подоконнике в узком коридорчике. Остывшая, изразцами крытая печь давала мало тепла. Влажные мартовские ветры надули снега в оконные щели. По ногам дуло, где-то пищали мыши, а может быть, замерзший, измученный долгой зимой сверчок пробовал голос. Никита думал о Мелитрисе. Надо было самому ехать в Котицу. Что дали эти бесконечные обсуждения регламента? Ничего… Для многих это только способ встретиться и поточить лясы, а он пропустил возможность поговорить с этой сушеной мумией Лидией. Пусть она не знает, где девочка, но она могла бы рассказать о каких-то общих знакомых, их местожительстве. Где бы ни была сейчас Мелитриса, можно себе представить, как ей одиноко.
Принцесса Курляндская появилась в дальнем конце анфилады, она двигалась со свечой в руке, по стене с заснеженными окнами за ней кралась причудливая, похожая на одногорбого верблюжонка тень. Увидев Никиту, она явно смутилась, а может, огорчилась и сразу, не приглашая его в апартаменты, начала обиженно шептать:
— Ну вот вы опять пришли. И так поздно. Ведь можно было дождаться утра. Вы опять будете меня спрашивать, а я не знаю, что сказать. Все, что случилось с Репнинской, — мой недосмотр, но сейчас нам остается одно — ждать!
— Зачем вы сказали, что Мелитриса в псковской усадьбе?
— Но она действительно там, в своей Котине.
— Мой камердинер ездил туда. Тетка жива, Мелитрисы там нет.
— Про тетку я выдумала, — созналась принцесса без признаков раскаяния. — Тогда я не могла вам сказать, а сейчас скажу… Это любовная история. Ее похитили! Будем надеяться, что похититель отведет ее под венец. И мы все узнаем.
— Значит, похитили? И вы говорите об этом так спокойно мне… ее опекуну? Я не верю ни одному вашему слову.
— Это ваше право, — принцесса поджала губы. — Только зачем вы тогда спрашиваете?
