О милый враг мой, верных сотню раз,
Пытаясь с вами честно замириться,
Я сердце вам сдавал, но вы, царица,
Сей низменный трофей гоняли с глаз.
Меж тем оно, опальное у вас,
Могло б найти еще пред кем раскрыться…
Но я ведь тоже не могу прельститься
Твердыней, что без боя вам сдалась, –
А по сему вам шлю его обратно:
Дадите ли убежище ему?
Нет, вновь прогнали с глаз – и так стократно.
Тем бой сбиваем сердцу моему
Мы оба, но вы больше, потому
Что любит вас – как вам ни неприятно!
Любого обитателя земли,
Опричь тех, коим ненавистно солнце,
К трудам зовет, забрезжив, новый день.
Но только небо зажигает звезды,
Всяк возвращается: кто в дом, кто в лес, –
Вздремнуть, покамест не горит заря.
А я, как только вспыхнула заря,
Прогнавши мрак кружить вокруг земли
И полня щебетом и звоном лес, –
Мне воздыханий не унять при солнце.
Затем, следя, как пламенеют звезды,
Томлюсь в слезах, пока не придет день.
Приходит вечер, гаснет ясный день:
У нас тут сумерки; у них – заря.
В раздумье я гляжу на злые звезды:
От них мой мозг – из мыслящей земли, –
И проклинаю день, как свидел солнце,
От коего мне жизнь как темный лес.
Не порождал такой зверюги лес,
Ни ночи глубина, ни хмурый день:
Я плачу от нее в ночи, при солнце,
Ни сон не лечит боли, ни заря.
Пускай я, смертный, создан из земли,
Но в грудь мою желанье влили звезды.
Пред тем, как мне уйти туда, где звезды,
Иль пасть, любовным стоном полня лес, —
Чтоб кинуть плоть добычею земли, –
Услышать бы мне «да» от той, что в день
Один способна годы подарить: заря
Такая мне бы возвестила солнце.
С ней был бы я, едва погаснет солнце,
И нас никто б не видел – только звезды!
И вечно – ночь, и никогда – заря!
И в лавровый бы не спешила лес,
Страшась моих объятий, как в тот день,
Когда взросла пред Фебом из земли…
Ах, мне уделом – гроб: рубите лес!
Скорее днем проглянут в небе звезды,
Чем в сумерки души вперится солнце.
В юном сердце по весне
Появился кукушонок
На погибель на мою –
Оттого мой голос звонок:
Так спою, как было мне
Мыкать вольницу свою
В безамуровом раю,
Как Амур потом взбесился
И обидел наглеца, –
Мало, впрочем, кто избавлен от подобного конца!
Всяк об этом относился,
Всех тошнит от строк любви, –
Я же – вздохи изрыгаю:
Эти – подлинней, чем те!
Что забуду в простоте –
Все по струпьям прочитаю!
А не то – душа в крови,
Так что фельдшера зови;
Я себя подчас не помню –
Воздух воплями оскомню.
С той поры прошли года,
Как Амур меня попутал,
Сердцу причинив прострел.
Сердце я мое окутал
Мысли холодом тогда.
Я отнюдь не возгорел,
С любопытством сам смотрел,
Как в любви иной чудачит,
Слезный ток на грудь струя.
Господи, ведь в бездну муки ныне окунут и я!
Весельчак свой смех оплачет, –
Так решил тогда тиран, –
Я ему пробью подрясник!
И в подмогу взял бабца:
На такого-то живца
Изловил меня проказник!
Изрешечен кучей ран,
Смят я, выбит, кратно бран,
Превращен из мужа в Дафну –
Вечно зелен и не чахну.
Перенесть себя не мог,
Чуть не в древо околдован –
С шапкой лаврова листа,
Точно ею коронован, –
Да с корнями, вместо ног,
Коими допреж спроста
Двигал, ох, мне маята!
Не в Пеней глядясь, а в Соргу, –
Вместо рук, смотрю: сучки!
Но не в этот раз едва ли я не рехнулся с тоски,
Но как стал весь в перьях в сборку,
Что Икар иль Фаэтон,
Возмечтавший о полетах, –
Молнией сражен, в слезах;
На каких теперь бобах
И в каких судьбы тенетах,
В тьме ночей иль в гуще ден,
В бреге иль где ток студен
Упованью, по судьбе, быть?
Сед стал и пою, как лебедь.
Милым бережком бреду
И реву – чуть рот раскрою –
К ней – и матом преблагим.
Вижу, и лебяжью пою
Вряд ли влить мою беду
Ушкам, к жалости тугим,
Мне – и вовсе худо с ним,
Дале ж: впрямь и необорно!
Кисло-сладкая лицом –
Все о ней тотчас скажу я, чтоб и дело тут с концом, –
Удивлялась непритворно.
Взгляд ея – сей душекрад –
В грудь мне ткнул и сердце стяпал,
Приказав, чтоб я молчал.
После ту ж я повстречал,
Только не узнал: так слаб был,
И открыться был ей рад.
В ней произошел возврат
К прежней к ней – тут я стал камен
В страхе от подошв до рамен.
Рекла, видом смущена,
Так, что встрепетал я в камне:
Я не та, какою мнишь!
Про себя ж молил: Искамни!
Жизнь мне всякая важна,
Пусть проплакать мне велишь! –
Тотчас двигнулся я, вишь,
На чем свет стоит, ругая
Сам себя: ни мертв, ни жив.
Но поскольку нету время и перо мне супротив,
Да и мысль мне – как чужая, –
Из всего, что держит ум,
Мало что мной изъяснимо
В изумленье повергать!
Смерть мне сердце – ну сжимать!
Мне б шепнуть ей: Дуй, мол, мимо!
Мне бы жизнь вдохнуть в рой дум,
Но язык стал тугодум.
Так кричу вовсю пером я:
Пропаду вам поделом я!
Почитал себя ее
Состраданья недостойным,
Отчего и смел бывал:
Робким будь иль будь назойным –
Всякий обретет свое.
Я же ведал лишь провал.
Мрак всю землю покрывал,
Свет исчез – и ни намека
Мне на тень ее иль след.
Так обрушился в траву я как-то раз под грузом бед,
Как хотящий спать жестоко.
И, виня мой беглый луч,
Волю дал слезам горючим:
Пусть беспошлинно текут,
Как снега весной бегут.
