пастельным, томным лоском,
где Август с песней на устах
на Ново-Бочаровской.
вон двор, где сушится бельё –
там воду нёс для бабки,
а лопухи и василёк
забор подпёрли шаткий;
смотрю над ним на огород,
там Пугало повисло;
боюсь, и прошибает пот,
и мысль бежит за мыслью:
а дома, вроде, никого…
хватило мне дурмана:
где чай креплёный, что кагор –
пойду отсюда, ладно…
и, посмотрев ещё чуть-чуть,
но вроде не замечен –
ушёл, на край держа свой путь,
боясь там с ведьмой встречи.
дом 26, как и во сне,
стоял, а дверь закрыта;
зарос, как прежде, с виду нем,
одет в травы хламиду.
я сразу вспомнил Пятерых,
шагнувших в бабкин погреб;
где ведьмин сын – был скор и лих,
как все: рука не дрогнет…
взглянуть в окно, где темнота?..
залезть? – незваный зритель…
не удивлюсь, увидев там…
не знаю, что увидев…
боюсь… светлей, чем от костра
в глазницах дома темень…
но любопытство гонит страх,
забыв о нём на время;
и вот я, сам не свой уже,
в бурьян под окна лезу,
не помня всех подобных жертв,
трясущийся, но трезвый.
на подоконнике ладонь,
нога – и вот я в доме;
один: в тиши застывший дом,
дай Бог, но час неровен.
прогнивший пол… ступаю… шаг…
плыву, как туча в небе;
повсюду только гул в ушах,
навязчивый, как мебель.
иду вдоль комнат пустоты:
диван, что въелся в стены,
стул деревянный, свис надрыв
обоев жёлто-серых…
и кучки по углам, что прах,
со стен побелки крошев;
гниения Времени размах
посеял дыр горошек…
два раза обошёл весь дом:
молчит, а сердце мучит;
отсюда начинался дол
во сне – Лесной дремучий…
беру какой-то древний стул,
сажусь на центр зала,
прикрыв глаза, и много дум
как пятен, замелькало.
что в этом доме я забыл?
к чему мне эта правда?
и непонятен мой же пыл,
зачем всё это надо?..
но, побывав уже во сне,
явившись в тайн обитель,
найти бы оправдание мне
того, что там увидел.
я чую сырость этих стен –
молчат, времён остатки,
и понимаю вместе с тем,
что, в общем, нет загадки;
и снова мысли движут явь,
и Три глаголют стража,
и не пойму опять, где я,
но мне уже не важно…
*
я сердцем слышу голоса –
гудят над крышей хлипкой;
три Матери, роднят леса:
Берёза, Ель и Липа.
как будто в кронах высоко,
где птицы стелют гнёзда,
детишки ходят босиком
и всё не так серьёзно.
там словно знают больше нас
и помнят тоже больше…
столкнуть сей молчаливый пласт
навряд ли что поможет…
а на груди у них – сова,
в ногах – ухмылка лисья;
как не прислушаться к словам,
что напевают листья?..
я в старом доме, я заснул
опять – из сна не выйти;
Трёх голосов неслышный гул
поёт про ход событий…
вдали – сиреневый погост,
а я иду по хляби;
– он всё воспринимал всерьёз,
а потому ограблен.., –
так говорила молча Ель;
показывая правду,
и я покорно шёл за ней,
идти, не зная, надо ль…
местами не видать ни зги,
где в мае ночь повисла;
вот я уже среди могил
иду один, как призрак.
горят пять сигаретных искр;
смеются, молодые,
и смех летит – не вверх, а вниз,
к тем, кто лежит под ними.
– в последний час их было пять
друзей, да с пойлом едким;
дразнить Удачу каждый рад,
решили сесть…в рулетку;
достали только револьвер, –
гудела Липа с мощью, –
вдруг силуэт, как гриб в траве;
прохожий? тут, да ночью.
– Удачу испытают все,
не всем, – Берёза молвит, –
дано; глядят, Пятёркой сев,
шестой им – брат по крови…
зовут они его к столу;
идёт, по виду: ранен;
сажают между бывших клумб
на стул – надгробный камень.
– скажи нам, брат, твоя беда
в глазах блестит сквозь полночь;
что привело тебя сюда,
как предложить нам помощь? –
и предлагают, а вот тьме
лишь видно: рыж, что Август,
Шестой молчит; бутыль на мель
сажал – в пол сотни градус.
и вдруг Шестой заговорил:
– мою печаль простите,
сижу теперь среди могил,
поэт и сочинитель.
я был не раз отвергнут той,
в которой видел душу,
Удача ходит стороной
и не ко всем радушна.
и глазом смотрит, но косым,
и меряет, но криво;
кто расставляет на весы
людские перспективы?
кто положил на полость чаш,
и кто настроил грузик?
до наших нету дела жажд…
кто у Судьбы во вкусе? –
проста задача и сложна;
смириться с нею можно,
но остаётся только ждать,
и мучиться дотошно…
рыжеволоса, полымя,
и водит, центрифуга…
взгляните ж, люди, на меня –
кто любит рожи пугал?
глаза тараща, запивал…
круглы, что дно печали;
и речи тяжелей кувалд
пяти сердцам стучали…
вот дым пошёл, а смех затих,
курить – в шестиугольник;
а я стою, гляжу на них
свидетелем невольным;
да посудачили о том,
расспрашивая честно;
молчать на кладбище ночном
довольно неуместно;
но вдруг ударил крепкий хмель;
– сидим чего же, братья? –
спросил один, – каких потерь
достойны, что сказать вам?
сыграем прямо здесь в игру,
чем жить на карауле!
Судьбы – полёт, Удачи – руль,
так пусть она и рулит! –
и выстрел близок, правда, чей?
хоть дулом тычет в воздух;
кружок огня, а в центре – чернь:
жжёт револьвер-подсолнух.
– когда закрыто – нужен взлом;
стреляй, Судьбу обрадуй!
чтоб в жизни нам всегда везло,
давай, плати за плату! –
и встал Шестой:
– как решето же сердце, не иначе!
ну как не сделаться шутом,
смеющимся, где плачут?
пробито дробью мелких дрязг –
не держит, только цедит…
пуститься бы в смертельный пляс, –
сказал пред ликом Смерти.
развеселившись от тоски,
печалью опьянённый,
металл с огнём – холодный сгиб
там каждый брал проворно…
одна была на шестерых
на круг до смерти пуля;
и, выпив, каждый тут затих,
