В летней, почти нежилой половине своего осинового передка Судейкин завернул печать в холщовый косок и решил спрятать пока, чтобы после завтрака торжественно прийти к Микуленку. «А куда бы спрятать? — подумал Судейкин. — Разве в шкапу».
В шкапу ему на глаза попалась школьная чистая тетрадь в косую линию для письма в третьем классе. Тетрадь принес Володя Зырин с просьбой переписать в нее стихи про Шибаниху. Судейкин посулил переписать и все собирался засесть, но то дела, то события, да и писать было не так интересно, как выдумывать. Акиндин выдумывал на ходу и половину из того, что выдумал, забывал сразу либо попозже. Сейчас Судейкина настигла одна крамольная мысль… Он дыхнул на печать и пропечатал на свежий тетрадочный лист. В тетради было двенадцать листков. Судейкин дыхнул и поставил еще. На четвертом листе вышло не очень явственно, и он поплевал на резину. Дело опять пошло. В голове сами складывались такие строчки про Микуленка:
Судейкин отштемпелевал всю тетрадку и спрятал ее под шесток.
С улицы, как и вчера, застучали батогом в стену. Судейкин, сердитый, выглянул из окна:
— Ну? Чего ломишься?
Мужик Миша Лыткин стал уже привыкать к своему делу. Он по-вчерашнему деловито пробарабанил:
— На собранье! Дело выходит, на собранье.
— Какое собранье, ежели и пироги в пече?
Но Лыткин уже ковылял к другому дому. Судейкин переоделся в другие штаны и в чистую рубаху, снял с гвоздя удобный глубокий картуз, обул сапоги. Только после всего этого вымыл руки и сел за стол.
— Это куды экой фористой? — спросила жена. Она вытаскивала из печи пироги и напустила угару.
— А вот угадай, — Судейкин сделал таинственный вид. — Хватит уж вахлаком-то ходить, нонче и мы при должности.
— На собранье лыжину навострил?
Судейкин ничего не сказал. Он сосредоточенно дул на блюдце. Пироги были ячневые и не очень воложные, они не увлекли Акиндина. Он встал и опять сходил зачем-то в ту половину. Выйдя на улицу, он решил пройти взад-вперед по всей деревне. Он важно ступал по улице и не ответил сперва на приветствие Кеши Фотиева, потом ошарашил и Савву Климова. «Ты чего нонче не здороваешься?» — кричал из окна Савва. Он тоже еще сидел за самоваром. Да и вся Шибаниха сегодня нигде не работала, все готовились идти на сход.
Акиндин Судейкин шел по деревне. «Вот вы где у меня все! Вот!» — думал он и хлопал по высокому кожаному картузу, куда он затолкал печать, завернутую в холщовый косок.
— А что, понимаешь… — начал он говорить уже вслух. — Вот, та скаать, возьму и так всех припечатаю, не один и не пикнет. Вот вы где все у меня! — и он опять постучал по картузу.
— Ты чего это, Акиндин, забыл чего? По голове-то себя все времё стукаешь, — по-сиротски тихо спросил Жучок. — Вспоминай, вспоминай, ежели.
Жучок тоже направлялся ближе к лошкаревскому дому. Увидев Судейкина, который колотил по своей голове, он и впрямь подумал, что Акиндин не может вспомнить что-то важное.
…Часам к десяти около бывшего сельсовета скопилось человек шестьдесят, не считая подростков и мелюзги. По предложению Евграфа решили проводить сход прямо на улице, для чего Селька выволок и поставил на лужок стол. Две или три скамьи поставили перед столом. Молодые ребята натаскали чурок и сняли с крыши несколько широких лошкаревских тесин, обещая Микуленку позже положить их обратно.
— Та ска-ать, не дело, конешно, выдумали, — говорил он, растерянно оглядываясь.
Микулин был явно не в себе. Пьяный не пьяный, а какой-то весь раздерганный. Он проснулся утром в тревоге, вспомнил ночные дела и подумал, что это из-за Палашки так разболелась душа. Его бросило в холодный пот, когда он хватился за карман и не обнаружил печати. Штемпельная подушка была, а печати не было. Задами и огородами он прискакал сначала к Палашке, но Марья, Палашкина мать, сурово встала на самом крыльце:
— Куды это такую рань, Миколай да Миколаевиць? Уж не к нашей ли девке?
— Доброго здоровья… Это… — совсем растерялся Микулин. — Евграф Анфимович, та ска-ать, дома? Собранье, значит…
— Нет, не дома, — еще суровее поглядела Марья. Она, как справедливо подумал Микулин, все уже знала. А если и не знала, то наверняка догадывалась. Микулин трусливо попятился, увернулся за угол дома и побежал в поле. Около гумна Кинди Судейкина он долго бродил, ощупал место в скирде соломы, где обнимался с Палашкой, но ничего не нашел. Микулин в отчаянии схватился за голову. Ундер, водя чуткими, широкими, как рукавицы, ушами, глядел на него с межи. Августовское, се еще теплое, солнце быстро поднималось над всей Шибанихой. Микулин, не чувствуя ничего, пришел домой, долго шарил в сеннике и на верхнем сарае, около сестрина полога.
Теперь председатель то суетливо помогал ставить скамейки, то курил на крыльце махорку, то и дело гасил и опять сворачивал, гасил и сворачивал…
