Снег повалил с неба крупными белыми лепестками. Эти лепестки бесшумно и медленно падали на Шибаниху. Они все еще таяли кое-где на теплых местах. Было видно, что зима накатилась теперь взаправду.
Куземкин послал Сельку нарочным в Ольховицу «за указаньями», а сам вместе с Зыриным отпер наконец-то контору. Нетопленное помещение встретило председателя и счетовода свежим холодом и застарелым табачным духом. Митька хотел было сесть за стол и сидеть, как сидел здесь когда-то Микуленок, но раздумал и начал ходить из угла в угол. Радостное утреннее настроение понемногу сменилось тревожной растерянностью. Володя Зырин весело хлопнул ладонью по столешнице:
— Ну, Митрей Митревич, чего будем заводить? Мне долго рассусоливать некогда, надо в лавку.
— Погоди ты со своей лавкой, — буркнул Куземкин, продолжая ходить.
— Нет, не погожу! — возразил Володя. — Мне из-за вашего счетоводства в турму не охота.
— У тебя какая есть документация? — спросил Митя. И добавил: — На сегодняшнее число…
— Список членов — раз, — Володя начал загибать пальцы на левой руке, — заявленья — два, список лошадей по кличкам — три, количество штук коров, овец и кур — четыре, анбаров и гумен — пять! Все, и больше ничего. Ишшо протокол и упряжь. Свалена под замок. Вот, весь коностас тут, бери его за рупь двадцать!
Зырин раскрыл стол и выволок наружу содержимое. Почти все бумаги были написаны на одинаковых листках из приходно-расходной книги.
— Так, — сказал Митя.
— Так не так, а перетакивать не будем.
— А семена?
— Ишшо и солома, и парево, — в тон председателю продолжил Володя. — Картоха в ямах, галанку бы тоже пересчитать.
Куземкин только сейчас уловил зыринскую издевку:
— И пересчитаем, не заржавеет! А что?
— А то, что пока пересчитываешь, лошади передохнут.
— Это почему?
— Потому что второй день не поены, не кормлены.
Неизвестно, чем бы закончилась эта первая перепалка между председателем и счетоводом, не загляни в двери Тонька-пигалица. Она тут же закрыла двери, потом опять заглянула.
— Ты чего, Антонида, заглядываешь? — Зырин распахнул двери. — Мы ведь не в бане. Заходи да и говори, заглядывать нечего.
Тонька проворно перешагнула порог, но смелость ее на этом и кончилась. Перебирая пальцами бахрому платка, она глядела на носки валенок.
— Когда замуж-то пойдешь? — попробовал приободрить Митя себя и девку. Из этого ничего не вышло. Тоньке было не до таких разговоров. По ее белому миловидному лицу пошли красные пятна, черные глаза блеснули и погасли в слезах.
— У Микулиных… во дворе… — заговорила она прерывисто. — Красуля…
— Какая Красуля? Корова, что ли?
— Не поена два дня… — Тонька вдруг всхлипнула, — стельная…
И слезы покатились по крыльям носа, прямо в перекошенный от горя Тонькин рот. Она была готова заплакать в голос, но дверь открылась, и в контору, прячась друг за дружку, вошли Микуленкова мать Евдокия и невестка старика Новожилова Дарья. Они заговорили обе сразу: одна про коров, другая про овец, но слова не доходили до сознания Куземкина, бабы это сразу почуяли и говорили от этого все громче, наконец голоса их перешли в настоящий крик.
— К лешому! — кричала Микуленкова мать Евдокия. — Я вот ворота в хлеву открою да всех животин на улицу! К лешому-водяному!
— Блеют всю ночь. Поспать не дали. Овцы-ти! — вторила Новожилова Дарья, а тут еще Жучок незаметно просочился в контору и полез к Мите с какой-то бумагой, за ним Киндя Судейкин прямо в контору заволок и бросил посреди пола громадный ундеровский хомут:
— Нате! Не жаль, мать-перемать!
— Ешшо бы ты, Киндя, жалел, — проворчал Жучок. — Смешно довольно. Да в таком хомуте только в коммуну и ехать. Ишь, колач-то, сколь толст. А чего супонь выдернул? На погонялку, что ли, аль бабу стегать?
— На петлю, — огрызнулся Судейкин.
— К лешому, к водяному!
— Послушай меня-то, Митрей, меня-то…
Зырин подсунул колхозные бумаги под нос Куземкину и под шумок выскользнул из неспокойного места. Он чувствовал, что оставляет Митю не в лучшую для него пору, но заглушил в себе позывы совести. «Ух ты, — подумалось Зырину уже на улице, когда отдышался, — заварилась каша-то, без поллитры не расхлебать…»
Он и впрямь открыл лавку, но торговать не стал, а взял бутылку рыковки, снова на все замки закрыл обитые железом крашеные лавошные ворота и послал новожиловского парнишку за Ванюхой Нечаевым. Велел сказать, чтобы Нечаев приходил в баню к Носопырю. После всего этого он зашел домой, сунул в карман остатки вчерашнего рыбника и огородом спустился вниз, к дымящейся стариковской хижине.
Носопырь, шевеля в каменке кочергой, опять, как и раньше, пел богородичные кондаки. Дым уже не валил из притворенной двери, угли в каменке золотились и плавились, исходили синими языками. Носопырь подвинулся, освобождая место напротив огня. Зырин согнулся в притолоке, перешагнул через стариковские ноги и присел на корточки:
— Не угорел, дедко?
— Ни! — обрадовался Носопырь. — Ишшо и труба не закрыта.
Зырин боялся блох, а то кого-то и покрупнее, но старик, словно догадываясь об этих мыслях, успокоил нежданного своего гостя:
