В какой-то момент ему начало казаться, что он слишком жестокосерден по отношению к этим возвышенным существам. Что он не имеет, в сущности, права сторониться их общества. Что он знает о жизни их душ?!
Может быть, они страдают?
Может быть, им некому открыть свое сердце?
Что от него убудет, если один раз, ранней порой, под сенью какой-нибудь магнолии или агавы, он послушает сердечные излияния молодой особы?
Но как только перспектива подобного развлечения стала реальной, Кидд струсил.
Он остро почувствовал, до какой степени ему не хочется того, к чему его толкает человеческий долг.
Сестры Плант представились ему одним сложным, пятиголовым существом, весьма смахивающим на какое-то античное чудище, виденное им в юности в отцовской книжке.
И он решил, что ни на какое свидание не пойдет.
Но вечером того же дня получил новое письмо. Оно было написано как-то особенно жалобно, страдательно, какая-то в нем присутствовала особенная пронзительность.
И сердце капитана заныло.
Нет, ни в коем случае он не собирался рассматривать это свидание как встречу двух возлюбленных, тем более что ему было абсолютно неизвестно, с кем из пяти девушек придется беседовать. Это будет разговор двух людей, тонко чувствующих, способных принести друг другу душевное облегчение.
Только так, и никак иначе.
Пусть это произойдет нынешним вечером.
Этот вечер был весьма удобен. Назавтра ранним утром «Блаженный Уильям» должен был на пару с еще одним галионом выйти в очередное патрульное плавание.
Уильям рассудил так: если утренняя беседа не получится или, того хуже, принесет какой-нибудь скандальный результат, он сможет убраться подальше с острова еще до того, как события получат необратимый характер.
Надо думать, что Уильям, при всей своей простоте, догадывался, что какие-то неприятности от милого утреннего разговора вполне возможны.
Эта забота о своеобразной подстраховке заставляет признать, что настоящими джентльменскими качествами Уильям Кидд не обладал. И скорее был готов к позорному бегству, чем к незапланированной женитьбе.
Себе в этих малопочтенных мыслях капитан не признавался. Он предпочитал думать, что, если случится какой-то конфуз и одна из бесчисленных сестер будет поставлена его неловкостью в неудобное положение, он лучше погибнет в неравном бою с врагами Британии.
Философически настроенный ум должен отметить в этом месте, какими порой странными причинами может питаться иногда воинский героизм.
Ночь перед выходом в плавание, по традиции, команда и капитан проводят на борту корабля.
Кидд прибыл в свою отремонтированную каюту как раз перед вечерним чаем.
Прибыл он вместе с молодым Вудфордом. Он был встречен Каллифордом и другими офицерами вполне спокойно, чуть ли не дружелюбно. Это капитану понравилось и настроило на благодушный лад. Он велел подать выпивку. И сам всячески проявлял усердие в ее истреблении.
Эндрю Вудфорд, глядя на капитана восторженными глазами, яростно следовал его примеру. Между тем, если бы он глядел на капитана взором не восторженным, а хотя бы отчасти внимательным, он бы заметил, что Кидд почти не пьет, а от того, что наливают ему в кружку, освобождается, переправляя джин новому лейтенанту.
Подчиненные настолько привыкли к тому, что капитан их – человек не коварный, что тоже поддались на эту мелкую хитрость.
Ради того, чтобы обезопасить девичью честь, Уильям Кидд был способен и не на такое.
Так что, когда капитан, сильно пошатываясь, отправился к себе в каюту, никому и в голову не могло прийти проследить, чем он займется дальше.
А он дождался, когда все на судне успокоится. Дождался, когда луна удалится с небосклона. Выбрался через окно в своей каюте на кормовой балкон, привязал к перилам заранее подготовленную веревку и спустился вниз, в одну из гичек, которые, по традиции, привязывали под кормовой надстройкой, на случай возникновения непредвиденных надобностей.
Быстро, но бесшумно работая веслами, капитан Кидд направился к берегу.
Как он хорошо все придумал!
Никто никогда не узнает, что этой ночью его не было на корабле.
В районе главного пирса, где он собирался пристать, было слишком оживленно. Пришлось грести в сторону форта, чья зубчатая громада смутно рисовалась на фоне густозвездного неба. У подножия большой батарейной башни находилось здание кордегардии, и, по расчетам Кидда, очень скоро должно было пробить четыре склянки, смена караула.
Он не ошибся.
– Как только донесся звон бортовых колоколов, окованная железом дверь кордегардии начала медленно отворяться. Сначала она выпустила клуб табачного дыма, пропитанного желтоватым светом масляных светильников, потом лейтенанта и двоих яростно зевающих мушкетеров.
Лейтенант нес тусклый фонарь, чтобы освещать дорогу.
Кидд, дождавшись, когда патруль проследует мимо, сбросил в воду каменный якорь, обмотанный веревкой, и выскочил на берег, почти не замочив башмаков.
Теперь предстояло определить направление, в котором надлежало двигаться.
Тьма стояла страшная.
Звучали насекомые на десятки ладов.
Шныряли и громко лаяли собаки.
Безрадостно напевали негры-невольники за стенами городской тюрьмы.
