В любом случае, построить нормы справедливости, приемлемые для большинства, нелегко. Мы не можем по-настоящему взяться за этот сложный вопрос, пока не завершим наше исследование и не изучим весь доступный исторический опыт, особенно решающий опыт двадцатого века в отношении прогрессивного налогообложения и, в целом, перераспределения богатства. Они представляют собой не только материальное историческое доказательство того, что крайнее неравенство отнюдь не неизбежно, но и конкретное практическое знание того, какого минимального уровня неравенства можно надеяться достичь. Конечно, проприетарный аргумент о необходимости институциональной стабильности заслуживает серьезного отношения и тщательной оценки. Так же как и меритократический аргумент, который играл менее центральную роль в проприетарианской идеологии XIX века, чем в неопроприетарианской идеологии, которая стала господствовать с конца XX века. Об этих различных политических и идеологических поворотах можно будет еще многое сказать.
В широком смысле, идеология жесткого собственничества должна быть проанализирована такой, какая она есть: изощренный дискурс, который потенциально убедителен в определенных отношениях, поскольку частная собственность, когда она правильно переосмыслена в надлежащих пределах, является одним из институтов, позволяющих стремлениям и субъективности различных людей находить выражение и конструктивно взаимодействовать. Но это также и идеология инегалитаризма, которая в своей самой жесткой, крайней форме стремится просто оправдать конкретную форму социального господства, часто в чрезмерной и карикатурной форме. Действительно, это очень полезная идеология для людей и стран, которые оказались на вершине кучи. Самые богатые люди могут использовать ее для оправдания своего положения по отношению к самым бедным: мол, они заслужили то, что имеют, благодаря своим талантам и усилиям, и в любом случае неравенство способствует социальной стабильности, которая якобы выгодна всем. Самые богатые страны также могут оправдывать свое господство над бедными тем, что их законы и институты лучше. Проблема в том, что аргументы и факты, приводимые в поддержку этих позиций, не всегда убедительны. Однако прежде чем анализировать эту историю и кризисы, к которым она привела, нам необходимо изучить, как развивались общества собственности во Франции и других странах Европы после их неоднозначного начала во время Французской революции.
Глава 4. Общества собственников. Пример Франции
В предыдущей главе мы рассмотрели Французскую революцию как момент знакового разрыва в истории инегалитарных режимов. В течение нескольких лет революционные законодатели пытались переопределить отношения власти и собственности, унаследованные ими от трифункциональной схемы, и ввести строгое разделение между регальными полномочиями (отныне являющимися монополией государства) и правами собственности (якобы открытыми для всех). Мы смогли получить представление о масштабах задачи и противоречиях, с которыми они столкнулись, а также о том, как сложные политические и юридические процессы и события в конечном итоге столкнулись с вопросом неравенства и перераспределения богатства. В результате, новый язык собственности часто закреплял права, вытекающие из старых трифункциональных отношений господства, таких как corvées и lods.
Теперь мы рассмотрим, как развивалось распределение собственности во Франции XIX века. Французская революция открыла несколько возможных путей развития, но выбранный в итоге путь привел к развитию крайне неэгалитарной формы режима собственности, который просуществовал с 1800 по 1914 год. Этому результату в значительной степени способствовала созданная революцией фискальная система, которая по причинам, которые мы попытаемся понять, сохранялась без особых изменений до Первой мировой войны. Сравнение с курсом, которому следовали другие европейские страны, такие как Великобритания и Швеция (глава 5), поможет нам понять как сходство, так и разнообразие европейских режимов собственности в XIX и начале XX века.
Французская революция и развитие общества собственности
