— Сами, сами, — согласился я, — подгребли под себя весь город, так что блатным теперь и харчеваться негде. Где они, кстати, получают? Центральный рынок, колхозный?
— Там теперь не только они, — сказал Матвей, вновь скромно потупив взор.
Я развел руками.
— Дело ваше, конечно. Но я бы на вашем месте попытался договориться с Гусаром. Они к вам на барахолку не лезут, вы к ним на центральный не заходите. Каждый у себя работает, тихо и мирно, без конфликтов.
— А мы не против переговоров, — ответил Матвей. — Мы всегда за то, чтобы миром разойтись. Если поможешь нам с этим Гусаром уре… урегулировать (сложное слово выпивший мой собеседник взял со второй попытки), то мы тебе спасибо скажем!
— Попробуем! — сказал я оптимистично.
— И с ментами… Если получится, чтобы они в наши дела не лезли. Ты до них донеси — если нас закроют, то у них показатели сразу в жопе окажутся! Это мы сейчас блатным разгуляться не даем. А без нас начнут резать, стрелять и грабить коммерсантов и друг друга. Это уж такой народ… — вздохнул Матвей.
— Резонно, — согласился я. — Попробуем донести. Если что, поедешь не только с Гусаром, но и с ментовским начальником договариваться.
— И поеду, — сказал Матвей решительно. — Мне без разницы, с кем. Хоть с Горбачевым, главное, чтобы польза была.
— А про банк Орловского и думать забудь, — сказал я строго. — Там без вас хватает пайщиков.
Матвей согласно кивнул.
— Да мы-то с Андрюхой ничего. Пацаны зарятся…
— Нехрен! — отрезал я. — А скажи-ка мне, товарищ мой боевой, раз уж зашел у нас такой разговор серьезный…
— Че такое? — насторожился Матвей.
— Я понимаю, конечно, что дело давнее, — сказал я осторожно. — Но есть интерес. Седого вы сработали?
Матвей хмыкнул.
— Вот чего ты вспомнил, дружище… Ну зачем тебе всякой хренью голову забивать? Нет его и нет. И всем хорошо. Какая разница — кто, что?..
— Понял, — со вздохом сказал я.
— Нет, ну в самом деле… — Матвей мрачно посмотрел на меня. — Он бы не отступился, ты же сам понимаешь. А так — нет человека, нет и проблемы…
Мы пошли в ресторан, продолжать праздновать. И было шампанское, и был коньяк, и модная «Комбинация» гремела из колонок торжествующе:
'Russian, russian, russian girls, my baby
Give me give me only love.
Russian, russian, russian girls,
You take my soul.
Russian girls,
You give me love again Russian girls'.
Хотелось домой и спать.
В нашем кооперативе сложилась традиция — после каждой удачной сделки мы помогаем кому-то из многочисленных просителей. Одному — если цена вопроса высока, или нескольким, если просьбы не слишком существенные — как сложится. Для меня это было важно. Я не могу помочь стране, которая на полном ходу несется к большой катастрофе. Я не могу предотвратить множество мелких катастроф. И даже как-то уменьшить ущерб от них. Моя авантюра с местной гадалкой Екатериной Петровной закончилась для нее трагически. Может быть, я виноват в этом. Может быть, есть события во времени, которые нельзя даже пытаться изменить… Одним словом, ничего глобального я не могу. Остается тактика малых дел. Помочь конкретным людям в конкретной беде. Деньгами, лекарствами, едой, в конце концов. Вот это я могу сделать…
Конечно, сложно отличить действительно нуждающихся от проходимцев, но мы научились. Как правило, проходимцы были очень убедительны. Они прекрасно манипулировали жалостью, блистали красноречием и умели в нужный момент пустить слезу. А те, кто действительно нуждался… Напряженные и неразговорчивые, нервные, отвечают односложно, торопятся уйти…
Мы с Серегой сидим у себя в конторе. Перед нами женщина, ей тридцать с небольшим, но выглядит она старше, придавленная и осунувшаяся.
— Мы сами из Припяти приехали, — говорит она. — Я, муж и ребенок, Илюша, сын, пять лет ему. Мужа уже второй год как нет… — она протягивает бумагу — свидетельство о смерти, но я останавливаю ее жестом — не нужно.
— В общем, — продолжает она, — мы здесь устроились, в вашем городе, я инженер на механическом, квартиру обещали, но пока в общежитии — в следующем году нам твердо обещали, что квартира будет… — Она замолкает, переводит дыхание. — Твердо обещали…
— А теперь у сына… мы анализы сдаем раз в полгода — плохие анализы оказались, и вот — диагноз, врачи поставили… — Она протягивает бумажку, в которой неразборчивым почерком написан диагноз. Я смотрю в эту бумажку, вижу буквы, но буквы не хотят складываться в слова и не только потому, что врач писал как курица лапой. Я не могу это читать.
— Врачи говорят, — продолжает она, что операцию нужно, что можно спасти… — она снова замолкает на несколько секунд. — Есть лекарства импортные, дефицитные, но достать можно, только дорого очень… И операция тоже, если у хорошего врача, то…
Мы вопросительно смотрим на нее.
— Мне сказали, — говорит она, — что у хорошего врача прооперироваться стоит пять тысяч — минимум. — Она разводит руками. — Я так удивилась, у нас же бесплатная медицина. Бесплатная и вдруг пять тысяч, представляете? А у меня же двести тридцать… ну и премия, конечно, но там еще и лекарства, очень дорогие.
— Насколько дорогие? — осторожно интересуюсь я.
