— А Николай Николаевич просил вам передать, чтобы вы ничего не предпринимали. Как будто ничего не было. Понимаете?
Я понимаю и в то же время не понимаю. Что за хрень происходит?
— Как «ничего не было»? — спрашиваю я.
— А вот так, — говорит он очень серьезно.
Я открываю окно, и в прокуренный салон врывается свежий весенний воздух. За бортом то ли поздний вечер, то ли ночь. Ни людей, ни машин. Горящие фонари и сплошное умиротворение… Хочется туда, наружу…
— Остановите, хочу пешком пройтись, — говорю я.
Но помощник Николай Николаича непреклонен:
— Нам приказано доставить до подъезда и проконтролировать.
Раз приказано, значит приказано. Ехать тоже неплохо, потому что весенний воздух и… свобода! Накатывает эйфория, хочется смеяться или петь… Или еще что-нибудь безумное.
— Я точно ничего не подписал? — снова спрашиваю я. Это кажется мне очень важным.
Он отрицательно качает головой, и я шумно выдыхаю. Все окончилось не так уж плохо на этот раз. Или не окончилось…
«Канарейка» сворачивает ко мне во двор, притормаживает, и шофер, до этого все время молчавший, говорит:
— Там у подъезда две «тачки» подозрительные и народ возле них.
Помощник Николая Николаевича молча достает табельный «Макаров». Все это очень похоже на сериал «Спрут»… В свете фар я узнаю знакомые фигуры. Матвей. И с ним Валерик. И еще какие-то парни, которых я не узнаю.
— Все в порядке, — говорю я помощнику, — это свои. Свои!
Помощник заметно расслабляется, табельный «Макаров» исчезает, и я, слегка покачиваясь, словно с корабля на берег, выхожу из машины.
Наши парни очень рады меня видеть, мы обнимаемся.
— Живой-здоровый? — бегло интересуется Валерик.
Я машу рукой.
— А что мне сделается⁈ Вы лучше скажите, как это получилось, так быстро меня вытянуть?
— А это ты своему Борисычу скажи спасибо, — улыбается Валерик. — Он вроде бы в приемную Бакатина дозвонился через своих столичных друзей. Министра, понял? Местные менты тут охренели, наверное, когда им от министра за тебя позвонили!
— Класс! –говорю я, отмечая, что в этот раз Борис Борисович сработал весьма эффективно, оправдав те немалые деньги, что мы вливали в газету и выборы.
— Борисыч сказал, что если тебя не отпустят сегодня, то он завтра с утра митинг под окнами ментовской управы соберет, — добавляет Валерик.
— Нормальный ход, — с одобрением говорю я. — А вы как узнали, что меня отпустили?
— Узнали, — улыбается Матвей и, понизив голос, спрашивает: — Сильно били?
— Вообще не били, — признаюсь я. — Можно сказать, отделался легким испугом. Легчайшим! А где Серега?
— Все как договаривались, — успокаивает меня Валерик, — забрал с офиса основные документы и гасится в деревне у материнской родни.
— Кстати, как в офисе? — спрашиваю я. — Обыск и все дела?
— Ерунда, — машет рукой Валерик. — Изъяли видик, кассеты какие-то. Компьютер забрали, паразиты! Ну и мелочь какую-то из сейфа. Тысяч пять, кажется. И водки три ящика!
— Хрен с ними, — говорю я с улыбкой. — Им теперь в самый раз — напиться и забыться! Да чего мы тут у подъезда стоим? Пойдем в квартиру, кофе заварим…
— Пойдем, — соглашается Матвей. — А парни пока здесь подежурят. Вдруг что…
Мы сидели в кресле и медленно, обстоятельно пили кофе и разговаривали.
— Так я все равно не пойму, — сказал Матвей, — кто все-таки этих грузин замочил? Из-за чего весь сыр-бор?
— Хрен его знает, — сказал я задумчиво, — менты очень хотели, чтобы убийцей оказался ты. Под прикрытием Николай Николаича.
— Скорее всего, сами их и замочили, — озвучил Валерик наиболее правдоподобную версию. — А может и не сами, а подписали на это кого… Того же Гусара.
— Может быть, может быть… — проговорил я задумчиво. — Но тогда получается, что они в курсе всех наших дел на заводе. Откуда, спрашивается?
— Да брось! — махнул рукой Валерик. — Нас с этими грузинами в баре видели, а там что сотрудники, что шлюхи — каждый первый стучит. Стукнули, что есть конфликт у нас с этими… Вот менты за это и зацепились.
— Понятное дело, — согласился Матвей.
Я молча пил кофе и думал. Дело это не было для меня таким уж понятным…
На следующий день мы устроили банкет в «Театральном». Конечно, очень невовремя, но накопившееся напряжение нужно было как-то снять.
И был пошлый купеческий загул… Пробки шампанского летели в потолок, официанты поощрительно улыбались, Серега привел откуда-то целую толпу продажных девушек, с эстрады играло бессмертное:
'Ночь надвигается,
Фонарь качается,
И свет врывается
В ночную мглу…
А я, немытая,
Тряпьем покрытая,
Стою, забытая,
Здесь — на углу'
— Чувствую себя пошлым нэпманом, — сказал Серега с пьяным удивлением в голосе. — Только и не хватает, что смокинга и цилиндра. А ведь я комсомолец!
Продажные девушки, услышав о комсомольском настоящем моего партнера, громко и искренне засмеялись.
— Купим, — успокоил я Серегу, — купим тебе и смокинг, и цилиндр, и галстук-бабочку!
— И «Мерседес»? — спросил Серега.
— И «Мерседес»! — подтвердил я. — Образу нужно соответствовать!
