Мяснику из Люберец оскорбления профессора и его «охреневший» тон изрядно надоели. Он подскочил к раззадорившемуся, «попутавшему берега» Крюкову и двинул тому кулачищем в челюсть. От удара стул с пленником опрокинулся на спинку, и бандит не преминул возможностью пнуть «дока» по голове тяжелым армейским ботинком. Раз, второй, третий… На пятом десятке ударов, когда лицо Ивана Андреевича превратилось в кровавую кашу, Мясник остановился, понимая, что переусердствовал.
— Вот зараза, — пробормотал он и склонился над не подающим признаков жизни профессором. — Сдох, что ли?.. — Потряс его за плечи. — Очнись, док, мне все еще нужны мои бабки!
Тело Ивана Андреевича забилось в короткой агонии… а затем Крюков открыл то, что раньше было глазами. Правда, взгляд его — подобие взгляда! — был пустым, невидящим, а вырвавшиеся из уст тихие слова напоминали бред.
— Жаль, что мой дед, когда приехал в Штаты… не заработал здесь состояние, — едва разлепляя окровавленные губы, просипел профессор, — так бы моя жизнь… сложилась… по-иному… И я бы тебя, гниду… никогда… не встре… тил…
И испустил дух.
Над ухом, отмеряя последние секунды сна, стучал часовой бой. Протяжное «дзыыын» через мгновение сменялось коротким «бом».
Дзыыын-бом. Дзыыын-бом. Дзыыын-бом.
На четвертом «дзыне» Крюков открыл глаза и понял, что, укутанный пледом, лежит навзничь на жесткой односпальной кровати. Кровать была Ивану Андреевичу явно не по размеру, и пятки его упирались во что-то твердое и холодное. Как позже выяснилось, упирались они в тумбочку у окна.
Разбудившие же его старинные часы в деревянном корпусе висели в метре от него, на блеклой стене возле закрытой двери. Чтобы узнать время, нужно было лишь чуть скосить глаза влево…
— Ненавижу просыпаться в семь утра, — пробормотал Крюков, переворачиваясь на правый бок и замечая, что эти часы — творение швейцарской фабрики «Густав Беккер».
Конечно, в сфере антикварных часов он не числился экспертом, но это проклятое «бом» узнал бы из тысячи — такие же часы висели в его отчем доме. И не просто висели, а день за днем раздражали сначала школьника Ваню, а затем и студента Ивана, будя по утрам и заставляя тащиться на учебу.
Поэтому неудивительно, что в семьдесят пятом году, после смерти отца, часы очень быстро оказались на помойке. Не спас их даже статус семейной ценности, почти реликвии: часы достались прадеду Ивана Андреевича, Андрею Никаноровичу Крюкову, еще в начале двадцатого века, когда тот вместе с семьей иммигрировал в Штаты и выменял эти часы у некоего Каца за пуд сахара. По крайней мере, такую историю любил рассказывать отец…
Захваченный непрошеными воспоминаниями, Крюков начал было вновь погружаться в сладкую дремоту, как вдруг рядом с изголовьем кровати скрипнули петли, и комнату наполнили запах пота и незнакомый мужской бас.
— Ванька, подъем!
«Ванька» от этого возгласа подскочил на кровати, сел, прижавшись к стене, и начал разглядывать хозяйничающего в комнате незнакомца, который явно что-то искал. Был он высокого роста, широк в плечах, на вид около сорока лет или немного меньше; лицо слегка загорелое, с четко очерченными скулами и небольшими морщинками вокруг глаз и рта, придающими ему серьезный, но немного помятый вид. Одет он был в серые рабочие брюки, такую же рубашку и простые черные ботинки.
— Кепку мою не находил? — пошарившись вокруг, спросил он и повернулся к профессору. — Ванька, а чего ты на меня так уставился, яко мертвеца увидал?
Но вопросы Крюков не услышал — перед глазами мелькали недавние события: лекция, похищение, разговор с Мясником, удары… Особенно — удары.
— Эй, Иван! — повысил голос незнакомец. — Я с кем разговариваю⁈
— А? Что?.. Мужчина, вы кто такой? — помотав головой и отгоняя видения, спросил Крюков и быстро огляделся — десятиметровая комнатушка была ему незнакома, а ее обстановку будто собирали по свалкам: узкая железная кровать со старым матрасом; слева, в углу, рядом с настенным зеркалом, напольная вешалка для одежды; в соседнем углу — потрепанный шкаф; справа, у окна, в «ногах» кровати — небольшая тумбочка со стоящей на ней керосиновой лампой; и там же — стол с хаотично раскиданной на нем мелочевкой. — Где я нахожусь?
— Ну дает! — ухмыльнулся незнакомец и позвал в открытую дверь: — Анна Васильевна! Мать! Подь сюда и вызови лекаря — меня сын не признал!
— Конечно не признал, — донесся сварливый женский голос, — вчера приполз домой на бровях, весь грязный, вонючий, я замучилась брюки полночи отстирывать!
— Так подь сюда, говорю! Может, хоть тебя узнает, а мне бежать пора. Проклятая работа сама себя не сделает, будь она неладна! — И добавил уже в коридоре: — Кепку мою не видала?
— Андрюша, так она у тебя на голове, — рассмеялась женщина.
— Точно! Вот же растяпа.
