"В. Много ли в России земли?
О. Очень много, гораздо больше, чем надо для крестьянства, но мало умных людей, умеющих ее обрабатывать, отчего она и дает мало хлеба.
В. Что же ты будешь делать с тем, кто тебе начнет говорить, что у наших крестьян земли недостаточно?
О. Бить в морду и доставлять по начальству, как смутьяна".
Дальше Юрий не читал и вышел из кубрика, улыбаясь.
Вернувшись в каюту, он застал брата над умывальником; белая мыльная пена таяла на его обнаженных до локтя руках: цветной дракон, наколотый в заграничном плаванье, шевелил свои кольца при движении мускулов. Юрий восторженно поделился своим впечатлением от Белоконя.
- Я говорил, благодарить будешь, - сказал лейтенант, крепко вытирая дракона полотенцем.
Юрий, вспомнив, вдруг рассмеялся:
- Скажи, пожалуйста, а что такое мичман Гудков?
- Помощник мой в роте, потрясающий идиот, но служит, как пудель. Про него на флоте поговорка, что на "Генералиссимусе" между прочими редкостями замечательны: паркетный пол в каюте командира и некий мичман Гудков... А что?
- Что это за темы для занятий с матросами? Дума, революция... Странно!
Николай, улыбаясь, прижал правую руку к груди, улавливая пальцами левой ускользающую запонку манжеты.
- Ничего не странно! Матросики последнее время политикой интересуются. Так лучше ее на корабле разъяснять, чем где-либо на сходке.
- Уж очень прямолинейно ее тут разъясняют, неловко слушать. Ты бы хоть подправил там чего-нибудь.
- Спасибо! - поклонился лейтенант, расшаркавшись. - Я потому Гудкову и поручил наладить занятия, что у меня самого на это глупости не хватает. Пойми ты наконец, что на флотской службе полутонов не полагается: черное так уж как уголь, белое - так белей паруса. Матросам понятия надо как следует внушать, а то, гляди, опять до двенадцатого года скатимся... Вас небось в корпусе про двенадцатый год не учат? Не восемьсот двенадцатый, а девятьсот двенадцатый?
- Нет. А что?
- А то, что матросики сговорились в одну чудную апрельскую ночь на всех кораблях офицеров перерезать и начать революцию. Хорошо, что мудрое начальство предусмотрело и везде держало своих людишек, а то висел бы я на рее наравне со сверстниками...
- Ну что ты там рассказываешь, - сказал Юрий недоверчиво.
Смутно и недостоверно в корпус доходили слухи о том, что на кораблях случаются позорные открытия: тюк нелегальной литературы в угольной яме, какие-то кружки, имеющие связь с берегом. Но все эти слухи сейчас же подавлялись рассказами из первых рук о том, что к мичману такому-то (с упоминанием его фамилии и степени родства рассказчику) три матроса привели в каюту студента: вот-де, вашскородь, он уверяет, что вы Россию продаете и вас надо за борт кидать, мы и привели, пущай сам кидает... Успехом пользовался и героический рассказ о лейтенанте с "Цесаревича", который на пристани в Ревеле убил наповал матроса ударом кортика за площадную брань по адресу государыни, причем остальные матросы отказались взять тело убитого на шлюпку, говоря: "Собаке - собачья смерть". Двенадцатый год? Невероятно: революция же кончилась в пятом году...
Лейтенант улыбнулся:
- Очевидно, и вас по схеме мичмана Гудкова учат: студенты, мол, мутят народ, а матросы-де - сплошные орлы, только и мечтающие помереть за веру, царя и отечество... Ныне не парусный флот, Юрочка! Теперь к машине да в башню неграмотного Митюху не поставишь. А у грамотных матросов, которых воленс-ноленс* на флот брать надо, - своя точка зрения. Они вон полагают, что во всякой войне виноваты фабриканты и офицеры, которые будто во сне видят, как бы это поскорее повоевать. Следственно, тех и других надо вырезать до седьмого колена, - и тогда на земле будет рай, называемый социализмом...
______________
* Хочешь не хочешь (лат.).
Юрий посмотрел на него насмешливо:
- "Швобода", иначе говоря? Это же несерьезно.
- В корпусе - несерьезно. А мы, говорю тебе, на вулкане живем... А впрочем, апостол Павел советует христианам и не говорить о сих мерзостях. Не барское это дело - политика. Пускай ею занимаются жандармы и мичман Гудков. Наше дело - стрелять и помирать, когда прикажут... Пойдем, что ли, в кают-компанию, - уже к вину свищут!
На верхней палубе разливалась веселая дудка. На баке к извилистой шеренге ожидающих матросов вынесли ендову с водкой. Старший баталер, важный и серьезный, как священник, раздающий причастие, достал список пьющих и строго оглянул придвинувшихся матросов.
- Куда навалились? За два шага стоять! Прольете!
Он несколько помедлил, ощущая свою власть над нетерпеливой толпой, и только потом негромко добавил:
- Ну, подходи... фамилию громчее!
