"Значит, вы утверждаете все же, что убили ее?" Она представила себе, как восприняла бы эти слова, если бы они прозвучали из уст какого-нибудь героя кинофильма. "Значит, вы утверждаете все же, что убили ее?" Неужели она должна отвечать на такие вопросы?
- Если вам угодно называть это убийством, пожалуйста.
- А как вы назовете? - спросил Будалов. - Каждый поступок имеет свое название. То, что вы сделали, называется убийством.
- Я избавила ее от страданий, - она произнесла эти слова, глядя не на него, а куда-то в окно. Ему виден был ее профиль - прямой, правильной формы нос и ресницы, длинные, чуть изогнутые кверху, такие обычно рисуют киноактрисам на рекламах. Когда встречаешь в жизни такие ресницы, всегда почему-то удивляешься. Такие обычно подклеивают себе легкомысленные девчонки, чтобы казаться красивее. А вот ей не надо подклеивать.
- Скажите, чему вас учили в институте? - спросил он после долгой паузы.
Этот вопрос заставил ее повернуться к нему. И опять она почувствовала растерянность. "У этого человека удивительная способность ошарашивать вопросами".
- Нас обучали многому. И физике, и химии, анатомии и физиологии... Потом нас учили распознавать болезни и лечить их.
- Вот видите, вас учили распознавать болезни и лечить их. Понимаете, ле-чить. - Он сделал ударение на последнем слове.
- Нас еще учили, что медицина не всемогуща, что есть болезни, против которых мы бессильны. И еще нас учили, - продолжала она, уже не спуская глаз с Будалова, - распознавать страдания - не только боль, а и то, что ее сопровождает - смятение, безысходную тоску и страх. Они порой невероятны, эти страдания. Перед ними бледнеют даже изощренные пытки средневековых инквизиторов и все, что творили в застенках своих лагерей смерти фашисты.
"Вот теперь, кажется, она очнулась немного, - подумал Будалов. - Она стала наступать. Это хорошо. Самое главное - вывести ее из оцепенения. Теперь можно попытаться поговорить с нею более откровенно. Черт возьми, мне еще никогда, никому так не хотелось помочь, как ей!"
- Если бы вы не сказали о том, что сделали, можно было бы узнать истинную причину смерти? - спросил он.
- Я не думала об этом.
- Подумайте сейчас.
- Конечно, если бы возникло подозрение и сделали анализы крови, то обнаружили бы токсичную дозу наркотала. За такое короткое время даже нормальная доза вряд ли всосется, а та, которую я впрыснула... Но, чтобы выявить наркотал, нужно произвести специальные, очень тонкие исследования. Наша лаборатория таких не делает.
- Зачем же вам понадобилось говорить о том, что вы сотворили? - спросил он резко, решив, что сейчас надо говорить без обиняков. - Задумали оборвать страдания, оборвали - и все. Неужели вы не знали, что вокруг этого подымется? Зачем вам понадобилось рассказывать обо всем? Или это бравада?
- Не знаю, поймете ли вы, - произнесла она. - Я очень любила свою мать. Понимаете - очень! А она учила меня никогда не лгать. И вот я не хочу лгать. И, простите, зачем вы так долго допрашиваете меня, когда все ясно?
- Кому ясно?
- Всем.
- Может быть, всем и ясно, но мне многое невдомек. Конечно, если вы устали...
- Да нет же, продолжайте. Пожалуйста, продолжайте.
- Хорошо, - согласился он. - Только у меня к вам просьба: продумывайте тщательно каждый свой ответ. Ведь у нас не простая беседа, а допрос.
- Я не испытываю никаких затруднений, - сказала она. - Спрашивайте, пожалуйста. Я ведь не протестую, я только не понимаю, зачем это нужно, когда все ясно.
- Если бы на месте вашей матери, - начал он после продолжительного молчания, - была другая женщина с таким же заболеванием, такими же страданиями, короче - полная идентичность. Вы с нею поступили бы так?
- Нет, конечно, - ответила она, задумываясь. - Нам ведь часто приходится видеть тяжелобольных, невероятно страдающих и совершенно безнадежных. И родственники иногда обращаются к нам с просьбой прекратить страдания. Некоторые даже требуют, предлагают расписки и другие гарантии того, что не будут в претензии. Но разве кому-нибудь придет в голову...
Она замолчала. Он тоже молчал, решив, что она еще не все сказала.
Она сидела, глядя прямо перед собой, перебирая концы своего тонкого шарфа. И Будалову показалось, что она и в памяти своей что-то перебирает, пытаясь найти очень важное. Вот отыскала наконец и обрадовалась, даже чуточку вперед подалась.
