– Не только от величины, – отвечал я, – но и от формы, от того – чистой ли «воды» жемчужина, иными словами, от ее цвета; наконец, от «игры», то есть от того, блестит и иридирует ли камень перламутровым блеском, столь приятным для глаза. Особенно ценным считается жемчуг, представляющий собою шаровидный наплыв перламутра, иногда прикрепленный к раковине, но обычно образующийся внутри мягких тканей мантии, так называемый perles vierges. Жемчужины эти образуются в складках ткани моллюска и покоятся там свободно; они белого цвета и большей частью непрозрачные, но у некоторых жемчужин опаловые переливы цветов. Форма этих драгоценных жемчужин чаще всего сферическая или грушевидная. Сферические жемчужины идут на браслеты, грушевидные – на серьги. Этот сорт жемчуга самый ценный и продается поштучно. Жемчужины, прикрепленные к раковине и более неправильной формы, ценятся дешевле и продаются на вес. Наконец, низший сорт жемчуга – мелкий жемчуг, известный под названием «бисера», – продается мерками и идет главным образом на вышивки и церковные облачения.
– Сортировка жемчуга, по-видимому, работа трудная и канительная, – сказал канадец.
– Отнюдь нет, друг мой! Сортировка жемчуга производится посредством сита или решета. Имеется одиннадцать различных сит для отсеивания жемчужин. Жемчуг, который остается после просеивания в редком сите, имеющем от двадцати до восьмидесяти отверстий, считается первосортным. Жемчуг второго сорта остается на решетах, в которых от ста до восьмисот отверстий. Наконец, жемчуг третьего сорта остается на решетах, имеющих от девятисот до тысячи отверстий.
– Хитро придумано! – сказал Консель. – Я вижу, что сортировка и классификация жемчуга производится механически. Не скажет ли господин профессор, какой доход приносит эксплуатация промысловых районов морского жемчуга?
– Судя по книге Сирра, – отвечал я, – цейлонские жемчужные банки ежегодно приносят три миллиона акул!
– Франков! – заметил Консель.
– Да, да, франков! Три миллиона франков, – поправился я. – Но, кажется, теперь жемчужные промыслы не столь доходны, как в прежние времена. Хотя бы взять к примеру американские жемчужные промыслы. При Карле Пятом они приносили ежегодно четыре миллиона франков, а теперь едва ли дают две трети этой суммы. В общей сложности годовой доход с жемчужных промыслов можно исчислить в девять миллионов франков.
– Но я слыхал, – сказал Консель, – что некоторые знаменитые жемчужины оценивались очень высоко?
– Верно, мой друг! Говорят, что Цезарь подарил Сервилии жемчужину, стоившую сто двадцать тысяч франков на наши деньги!
– А вот я слыхал, – сказал канадец, – что в древности одна дама пила жемчуг, растворенный в уксусе!
– Клеопатра! – заметил Консель.
– Напиток едва ли приятный на вкус! – прибавил Нед Ленд.
– Просто пренеприятный, друг Нед! – сказал Консель. – Зато рюмка такого раствора оценивалась в сто пятьдесят тысяч франков! Круглая сумма!
– Жаль, что эта дама не была моей женой, – сказал Нед Ленд, выразительно поглядывая на свои руки.
– Нед Ленд – супруг Клеопатры! – вскричал Консель.
– Я собирался жениться, Консель, – серьезно сказал канадец. – И не моя вина, что дело не сладилось. Я даже купил жемчужное ожерелье для Кэт Тендер, моей невесты. Но она, впрочем, вышла за другого. И что ж? Ожерелье стоило мне всего-навсего полтора доллара! Но, – поверьте мне на слово, господин профессор, – ни одна жемчужина из этого ожерелья не прошла бы сквозь сито с двадцатью отверстиями!
– Мой дорогой Нед! – отвечал я смеясь. – Это был искусственный жемчуг! Простые стеклянные шарики, наполненные жемчужной эссенцией.
– Все же эта эссенция должна дорого стоить, – возразил канадец.
– Эссенция ничего не стоит! Это не что иное, как серебристое вещество с чешуи рыбки-уклейки, растворенное в азотной кислоте. Даровое сырье!
– Поэтому-то, видно, Кэт Тендер и вышла за другого, – философски рассудил мистер Ленд.
– Но возвратимся к нашему разговору о драгоценных жемчужинах, – сказал я. – Не думаю, чтобы какой-нибудь монарх владел жемчужиной, равной жемчужине капитана Немо.
– Вот этой? – спросил Консель, указывая на великолепную жемчужину, хранившуюся под стеклом.
– Не ошибусь, оценив ее в два миллиона…
– Франков! – поспешил сказать Консель.
– Да, – сказал я, – в два миллиона франков! А капитану стоило только нагнуться, чтобы взять ее!
– Э-э! – вскричал Нед Ленд. – А почем знать, может и нам завтра, во время прогулки, попадется такая же?
– Б-ба! – произнес Консель.
– А почему же нет?
– А на что нам миллионы на борту «Наутилуса»?
– На борту, верно, не на что, – сказал Нед Ленд, – но… в другом месте…
– Э-э! В другом месте! – сказал Консель, качая головой.
– В самом деле, – сказал я, – Нед Ленд прав. И если мы когда-нибудь привезем в Европу или Америку жемчужину стоимостью в несколько миллионов, это придаст большую достоверность и больший вес рассказу о наших приключениях.
– Я думаю! – сказал канадец.
– Неужто, – сказал Консель, возвращавшийся всегда к познавательной стороне вопроса, – ловля жемчуга опасное ремесло?
