Он произнес последние два слова задыхающимся шепотом, который никогда не исчезнет из моей памяти. Цепляясь за выбоинки, он старался вскарабкаться наверх бульварков, как бы надеясь бросить последний взгляд на удаляющийся предмет. У него не хватило, однако, силы для осуществления этой попытки; он отшатнулся назад к окнам салона и прислонился к ним, задыхающийся и истощенный. Его лицо так побагровело, что я испугался, что он потеряет сознание, и поэтому, не теряя времени, свел его вниз и уложил на одном из диванов в каюте. Я влил ему в рот немного водки, которая произвела на него чудесное действие, заставив краску вернуться на его побледневшее лицо и укрепив трясущиеся члены. Он приподнялся на локте, и осмотревшись кругом, чтобы убедиться, что мы одни, сделал мне знак подойти и сесть рядом с ним.
- Вы видели это, не правда ли? - спросил он, все еще тем же подавленным испуганным тоном, так несвойственным этому человеку.
- Нет, я не видел ничего.
Его голова опять упала на подушки.
- Нет, он не мог видеть без зрительной трубы, - пробормотал он. - Он не мог. Это зрительная труба показала мне ее и потом глаза любви, глаза любви. Я говорю, доктор, не пускайте сюда буфетчика; он подумает, что я сумасшедший. Заприте дверь на ключ!
Я встал и сделал то, что он приказал. Он лежал спокойно некоторое время, по-видимому погрузившись в думы, потом опять приподнялся на локте и попросил еще водки.
- Вы не думаете, что я сумасшедший, доктор? - спросил он в то время, когда я ставил бутылку обратно в задний ящик. - Скажите мне теперь, как мужчина мужчине, думаете ли вы, что я сумасшедший?
- Я думаю, что у вас есть что-нибудь на душе, - ответил я, - что возбуждает вас и причиняет вам большой вред.
- Вот это верно, юноша! - вскричал он; от выпитой водки глаза его блестели. - Многое есть у меня на душе, многое! Но я могу определить широту и долготу, могу управляться со своим секстантом и справиться со своими логарифмами. Вы не можете доказать на суде, что я сумасшедший, не правда ли?
Интересно было слушать человека, лежащего на спине и хладнокровно рассуждающего о том, в здравом ли он рассудке или нет.
- Может быть, нет, - сказал я, - но все же я думаю, что вы поступили бы разумно, если бы вернулись домой как можно скорее, и пожили бы спокойною жизнью некоторое время.
- Вернуться домой, а? - пробормотал он, улыбаясь. - Пожить? Вы хлопочете не столько обо мне, сколько о себе, юноша. Пожить спокойною жизнью с Флорой, красивой и маленькой Флорой. Дурные сны можно считать признаком сумасшествия?
- Иногда, - ответил я.
- Что же еще? Каковы бывают первые симптомы сумасшествия?
- Головные боли, шум в ушах, мелькание перед глазами, галлюцинации.
- А! Что такое? - прервал он меня. - Что вы называете галлюцинацией?
- Видеть вещь, которой на самом деле нет, - это галлюцинация.
- Но она была там! - простонал он про себя. - Она была там! И встав, он отпер дверь и стал ходить медленными и нервными шагами по своей каюте, где, я не сомневаюсь, он останется до завтрашнего утра. Его нервная система, кажется, испытала страшное потрясение; во всяком случае, независимо от того, что он видел, человек этот с каждым днем становится все более загадочным, хотя я боюсь, что решение, к которому он сам пришел, правильно, и что его рассудок поврежден. Я не думаю, чтобы виновная совесть играла какую-нибудь роль в его поведении. Эта мысль популярна между офицерами, а я думаю, и между командой; но я не заметил ничего, что могло бы поддержать ее. Он не похож на виновного скорее он похож на человека, с которым жестоко обошлась судьба и на которого следует смотреть как на мученика, а не на преступника.
Ветер сегодня ночью перешел в южный. Помоги нам, Господи, если он загородит тот узкий проход, который является нашим единственным путем к спасению! Так как мы находимся на краю главного арктического ледяного поля или "барьера", как его называют китоловы, то всякий ветер с севера, разгоняя лед вокруг вас, дает нам возможность спастись, тогда как ветер с юга сгоняет весь свободный лед позади нас, и заключит нас между двумя ледяными полями. Помоги нам, Господи, говорю я опять!
