В эти секунды с Иваном Вавиловым и приключилась непоправимая беда. Изготовившись вместе с двумя другими матросами взять грот на гитовы — подтянуть парус, чтобы он не работал, — Иван для крепости обернул шкот вокруг кисти правой руки. Будь Вавилов хоть немного опытнее в управлении парусами, он, конечно, ни за что бы не сделал такой глупости.
Когда налетел вихрь и грот взмыл к тучам, Иван почувствовал, что неведомая сила рванула и приподняла его. Боль помутила сознание...
Шторм утих под утро. Вавилов сидел в низеньком, тесном кубрике, прижимая к груди наскоро забинтованную руку, раскачивался из стороны в сторону, стонал и дул на окровавленный бинт, будто это могло унять боль.
Трое сменившихся с вахты матросов ели консервы и о чем-то переговаривались на незнакомом Ивану языке.
Вот уже второй месяц Вавилов плавал на окаянной шхуне, и неизвестно, сколько ему еще предстоит плавать!
В августе, после гибели Самсонова, начальник пограничного поста Кудряшев вызвал к себе Вавилова и неожиданно спросил:
— А что бы ты сказал мне,, товарищ Вавилов, если бы я предложил тебе выполнить во имя революции одно весьма и весьма опасное поручение?
— Я бы сказал, — ответил Иван, — что всю гражданскую войну служил разведчиком у товарища Котовского и готов пойти на любое дело. Смерти я не боюсь.
— Речь не о смерти — о жизни, — поправил Кудряшев и, помолчав, добавил: — Семья у тебя в Самаре?
— Жена с матерью, отца беляки расстреляли,— помрачнев, сказал Иван.
— Детишек нет пока?
— Нет.
— Я вот что надумал, — Кудряшев понизил голос,— послать тебя в гости к Антосу Одноглазому.
Начальник испытующе посмотрел на пограничника:
— Не боишься?.. Знаю, что не боишься. Я тебе, как брату родному, верю... Придется, правда, на время перед товарищами тебя оконфузить.
— Я согласен, — не задумываясь, произнес Вавилов.
— Вы идете на большой риск, — сказал Никитин Вавилову во время последней беседы, — но я не сомневаюсь, что вы — рабочий человек, разведчик — справитесь с этим заданием. Все будет зависеть только от вас самих. Мы не сможем прийти к вам на помощь, наоборот, вы должны будете, нам помогать. Момент выберете сами, вам там будет виднее. Постарайтесь во что бы то ни стало попасть к Антосу. Скажите, что до Люстдорфа служили на Тендре.
Никитин дал еще несколько советов и пожелал Вавилову удачи.
Никто, кроме Кудряшева, Никитина и Репьева, не знал, что Вавилов получил тайное задание, и даже товарищи по заставе думали, что он трус и дезертир. «Вернешься, все объяснится», — утешил его Кудряшев.
Ночью Иван вылез из окна и прокрался садами к дому колониста Мерца, бывшего у Кудряшева на подозрении. «Расстреляют меня, спаси, Христа ради, спаси...» Колонист спрятал «дезертира» на чердаке, а наутро отвез на телеге под соломой к своему зятю в Гросслибенталь. Там Вавилова укрывали недели три, потом переправили к рыбакам на Тринадцатую станцию и, наконец, к контрабандистам. С тех пор Вавилов и плавал на шхуне грека на положении не то пленника, не то палубного матроса.
Антос Одноглазый еженощно рыскал у побережья, сгружал какой-то груз, потом направлялся в открытое море, в Румынию, а то и в Турцию, принимал с каких-то судов партию ящиков и тюков и опять шел к Одессе.
Во время погрузки и выгрузки Вавилова запирали в- кубрике. Только по звукам он мог определить, что происходит на палубе. Иногда люк в кубрик открывался, и по крутому трапу спускались какие-то посторонние люди.
Иван понимал, как важно, что ему удалось попасть на шхуну Антоса. Он рассчитывал помочь чекистам изловить «короля» контрабандистов и стойко переносил все унижения и невзгоды, играя роль кулацкого сынка, ненавидящего советскую власть, И вдруг такое несчастье с рукой!
«Теперь я не вояка!..» — в отчаянии думал он, раскачиваясь и прижимая к груди раненую руку.
Один из матросов протянул Ивану консервы и вдруг поспешно встал — руки по швам. Следом за ним стали «смирно» и двое других.
Поднялся и дрожащий от холода и боли Вавилов.
В кубрик спустился Антос. Подойдя к Ивану, он резким движением взял его руку и что-то сказал матросам. Один из них поспешно снял с крюка висевший под потолком фонарь и поднес его ближе, другой достал из-под банки какой-то ящичек и поставил на стол.
Антос быстро размотал окровавленный бинт, внимательно посмотрел на размозженные пальцы Вавилова и снова что-то сказал матросу. Тот вынул из ящика ланцет, вату, бинт и темный пузырек с йодом.
Шкипер обмакнул ланцет в пузырек и, прижав руку Вавилова к столу, тремя сильными, точными ударами отсек от кисти размозженные пальцы. Матрос приложил к ране смоченный йодом бинт и туго забинтовал ее.
Вавилов застонал от страшной боли, прикусил губу и сел на банку.
— Готово! — произнес Антос и улыбнулся единственным черным глазом. — Следующий раз не будешь мотать шкотом руку.
О, с каким наслаждением Вавилов схватил бы сейчас ланцет и вонзил его в глотку ненавистного шкипера!
Должно быть, Антос уловил злобу, сверкнувшую в глазах русского. Он махнул рукой, и матросы ушли.
— Вавилов! Ты предатель России! Зачем ты злой на свой спаситель?
