Во время последнего допроса Орехов-Петрюк обмолвился, что в Одессу недавно приезжал белогвардейский полковник, некий Коновалец. От имени удравшего с немцами гетмана Скоропадского он советовал эсерам установить более тесные связи с националистами. Эсеры якобы отказались от предложения Коновальца. И вдруг именно сейчас Никитин подумал: Коновалец действует по наущению немецкой разведки; немцы, как и англичане, тоже делают ставку на буржуазных националистов, ставку с дальним прицелом... Они явно объединяют свои усилия... Поставив точку, Никитин передал сводку секретарю. Теперь бы на боковую и минут двести поспать. Но дневной план еще не выполнен — следует часик позаниматься английским языком, а утром навестить Николая Ивакина. Ивакин находился в десяти верстах от Одессы, на тайной квартире. Не дай бог, если Тургаенко узнает о том, что расстрелянный Семен Остапчук жив. Даже в Губчека никто, кроме председателя, не знал, где находится Николай.
Взявшись за толстый словарь, Никитин пробормотал про себя: «Да, кстати!» Придвинул блокнот и записал: «Выяснить у Ермакова, как у него идут занятия по немецкому...»
Рано утром Никитин позвонил по телефону в Люстдорф:
— Кудряшев? Здравствуй! Приехали отпускники?.. Отлично! Собираетесь гулять?.. Правильно! Телефонистка, почему вы перебиваете?.. Голубиная станция? Соединяйте... Никитин слушает... Откуда прилетел?..
Спустя несколько минут, рассматривая принесенный Чумаком листок бумаги, мелко испещренный неразборчивым почерком, Никитин пробормотал:
— Ничего не разберу... Ты, Чумак, знаешь почерк начальника поста острова Тендра?
— Товарища Горбаня? — переспросил Чумак, склоняясь рядом. — Это не он, не его почерк. Это кто-то другой писал.
— И, очевидно, левой рукой! — Никитин поднес записку к настольной лампе. — Ого! Плохо дело...
— Подписал Вавилов, — глядя через плечо председателя, прочитал Чумак.
— Соедини-ка меня с Ермаковым. Чумак повернул ручку полевого телефона:
— Стоянку «Валюты»... Ермаков у аппарата, товарищ председатель!
Никитин взял трубку:
— Ермаков?.. Никитин говорит. Прикажи боцману приготовиться к срочному выходу в море и к приемке груза... Продукты, обмундирование... Через полчаса привезут. И прикажи запасти пресной воды... Бочек семь... Сам немедля ко мне. Я посылаю за тобой машину... Быстренько!..
Никитин положил трубку телефона, снова взял и перечел записку. «Оправдал себя Вавилов!..»
«Зачем сейчас на Тендру? — недоумевал Ермаков, поднимаясь по лестнице Губчека. — Неудачное время для рейса. Очень неудачное!..»
— Вот что, Андрей Романович, — встретил его Никитин, — как погрузитесь, немедля снимайтесь с якоря. Надо забросить все на Тендру. На вот, прочитай. — Он передал Ермакову письмо Вавилова.
— Серьезная история!.. Это что же, тот самый Вавилов, что сбежал у Кудряшева? — с трудом разобрав записку, поинтересовался Ермаков.
— Тот самый. А чему ты удивляешься? Это мы его в секретную командировку послали... Действуй! К ночи «Валюта» должна вернуться на стоянку...
Ермаков глянул на барометр. Никогда еще за все четыре месяца барометр не падал так низко.
— Кстати, Андрей Романович, — сказал Никитин уже другим тоном. — Я приказал перевезти Катю Попову из больницы к вам домой. Ты не возражаешь? В больнице она скучала, а дело идет на поправку...
У подъезда Губчека Ермакова остановила незнакомая старушка:
— Скажите, пожалуйста, не вы командир моего Макара? Мой сын — Макар Репьев.
Андрея поразили ее добрые карие глаза. До чего Макар Фаддеевич похож на нее!
— Вы могли бы мне рассказать, как он там, в вашем море?.. А ему передайте, что мы все здоровы и Леночка со Светиком выдержали экзамены.
Лрмаков торопился, ему некогда было слушать разговорившуюся старушку. Оказывается, у Репьева есть дети! Макар ни разу не говорил об этом.
— И передайте ему, пожалуйста, вот эти пирожки, его любимые, из картофеля. Вас это не затруднит?
— С удовольствием, обязательно передам. А вы скажите супруге товарища Репьева, что он скоро придет домой.
Старушка пристально посмотрела на Ермакова:
— Вы не знаете? Ее ведь нет, нашей Сонечки, ее англичане расстреляли...
Услыхав о предстоящем рейсе на Тендру, Ковальчук проверил крепость парусов и снастей. Не любил он ходить в штормовую погоду к острову, завоевавшему среди моряков Черноморья мрачную славу «могилы кораблей».
Тендрой называлась узкая песчаная коса, усыпанная ракушками и вытянувшаяся в море с запада на восток на целых тридцать миль. В самом широком месте она не превышала двух верст, а в некоторых участках во время хорошего наката волны перехлестывались с одной стороны острова на другую.
Летом к Тендре приходили рыбаки на лов кефали и скумбрии. А зимой, кроме трех смотрителей маяка и десяти пограничников, на острове обитали только зайцы да лисицы.
Лет двенадцать назад кто-то посадил на западной стрелке Тендры три серебристых тополя. Они разрослись и являлись единственным украшением кусочка пустыни, заброшенного в открытое море.
