Здесь же, в высокогорной заимке, осажденной басмачами, пограничники были все вместе и, продремав пару часов после тревожной ночи, не могли молчать, не излить душу друг перед другом, познавая мудрость жизни, ее красоту и свое назначение в ней через то, что называется простым словом «коллектив», сила которого лучше всего проявляется именно в часы испытаний.
Каждый, не таясь, поведал историю своей недолгой жизни, вспомнил родных и любимых, раскрыл сокровенные свои думы, тайны и мечты.
«Когда я окончил фабзавуч и сдал норму на слесаря третьего разряда, отец созвал гостей, своих старых дружков по цеху, и при всех подарил мне кронциркуль. Он с этим кронциркулем работал, когда на нашем заводе делали бронепоезд «Смерть капиталу!»... Отец на том бронепоезде с Колчаком воевал...»
«А моего батьку кулаки убили, на вилы подняли. Батька в нашем селе председателем комбеда был...»
«Я инженером стану по электрической части... Не верите? Честное комсомольское! Отслужу действительную — и на рабфак. Коммунизм есть советская власть плюс электрификация...»
«А что, ребята, деньги при коммунизме останутся?»
«Нужники из золота делать будут!..»
«Победит пролетарская революция во всем мире, соберемся мы с вами, седые, бородатые, и пригласим к себе в гости негра из Африки, индейца из Америки, китайца из Шанхая, рудокопа из Англии — садитесь за наш стол, угощайтесь пельменями, запивайте винцом, рассказывайте, как вы буржуям по шеям нада-. вали, пойте свои песни! Эх, и много, наверное, хороших песен на всем земном шаре...»
«А до чего ж хорошо наши девчата на посиделках поют! Как затянут: «Калинка, калинка, калинка моя...»
Гораздый на выдумки Валерий Свищевский — на заставе его прозвали изобретателем — задавал хитроумные задачи, обучал товарищей, как, не сходя с места, без всяких приборов определить расстояние до нужных предметов, как сделать из спичек солнечные часы...
Как-то, на третий или. на четвертый день осады, вместе с запахами жареной баранины ветер донес из вражьего стана унылые звуки кобыза[11].
— Разрешите, товарищ старшина? — схватил Иван Ватник совсем было забытую балалайку.
— Отвечай! — кивнул Сидоров.
И Иван ответил. Он лихо сыграл веселую «Барыню», озорного «Казачка», задорные «Ах вы, сени, мои сени», величавую песнь о Стеньке Разине, грозную «Варшавянку».
С этого дня каждый вечер перед заходом солнца, перед началом неравного ночного боя, из осажденной заимки задорно, величаво и грозно звенела русская балалайка. Ей вторили громкие молодые голоса. Они пели и народные русские и украинские песни и песни революции. Последним сквозь растворенную дверь гремел над ущельем, над горами «Интернационал».
Сын старого чабана Сулеймана Асылбек плохо знал русский язык, но он тоже пел вместе со всеми, быстро улавливая мотив.
Оживлялся и Владимир Охапкин, приподнимался, опираясь на здоровую руку, из глаз его исчезала боль тяжких ран, и он подпевал товарищам молодым, еще ломающимся баском. Подпевал вполголоса, с хрипотцой и Яков Бердников...
Если бы в заимку смог заглянуть посторонний человек, он не поверил бы, что гарнизон Сидорова находится в осаде, что уже который день пограничники голодают и по ночам их донимает мороз, что почти предрешена их гибель.
Могли ли они надеяться на помощь заставы? Они сами помогали ей, сдерживая банду.
Могли ли они хоть на один миг задуматься: не принять ли ультиматум Барбаши Мангитбаева о сдаче в плен? Пограничники сами казнили бы первого, кто предложил бы им изменить присяге.
Они не верили в чудо, каждый из них понимал, что их ожидает, но разве легко смириться со страшной неизбежностью?..
На девятый день иссякли патроны.
— Кончено! — прохрипел Яков Бердников, прислонив к стене винтовку.
— Что, что ты сказал? — нахмурился Сидоров.
— Патроны кончились, — поправился Бердников и натужно закашлялся, схватившись рукой за горло: он болел ангиной.
— А сколько у тебя? — обратился старшина к Ивану Ватнику.
— Три обоймы, — ответил Ватник.
— До утра не хватит, — вставил Николай Жуков.
— А у тебя сколько? — спросил старшина.
— Пара...
— Я знаю, о чем вы думаете: почему не попытать счастья и не пробиться в горы?
Все повернулись к старшине. Даже невозмутимый Иван Ватник на мгновение отпрянул от амбразуры,
— Все мы, конечно, не пробьемся, — продолжал Сидоров, — но, может быть, кто-нибудь и уцелеет... А если мы уйдем отсюда хотя бы на час раньше, — повысил голос старшина, — басмачи на час раньше попадут к нашей заставе.
— Мы не уйдем! — ответил за всех Иван Ватник. И стало тихо в заимке.
— Товарищи! — прозвучал в тишине голос Андрея Сидорова. — Родина не забудет нас. От лица командования благодарю вас за верную службу!
Старшина подошел к каждому, каждого обнял и троекратно, по-русски, поцеловал: в правую щеку, в левую щеку и в губы.
Бежав из плена, Куприн и его товарищи несколько дней окольными путями пробирались к заставе. На леднике они встретили Асылбека Джурабаева, Едва живой, изможденный юноша полз, цепляясь обмороженными пальцами за камни.
— Это сын Сулеймана! — сказал Рехим-бай Куприну.
