Оленьего мяса хватило на целый месяц. В пищу пошла даже кожа и толченые кости: Потапов варил из них бульон. И все-таки, как ни экономил сержант, оленина кончилась, и тогда пришлось есть такую пищу, о которой Клим сроду и не слыхал. Нарубив кедровых веток, Потапов срезал ножом верхний слой коры, осторожно соскоблил внутренний слой и выварил его в нескольких водах.
— Чтобы смолой не пахло, — подмигнул он Климу.
— Неужели дерево будем есть?
Как ни голоден был Клим, он не мог себе представить, что можно питаться корой.
— Чудо ты! — усмехнулся сержант. — Не дерево, а лепешки!
Когда кора хорошенько выварилась, он велел просушить ее на огне.
— Гляди, чтобы не подгорела, хрупкой станет — снимай. Придет Закир, растолчете между камнями. Вернусь, блинами вас угощу. (На ночь Потапов всегда уходил к «Пятачку-ветродую» сам.)
До зари Клим и Османов толкли в порошок съежившуюся от жара кору.
— Ящериц ел, траву ел, дерево никогда не ел, — бормотал Закир.
Наутро сержант замешал на теплой воде светло-коричневую кедровую муку, замесил и раскатал на плоском камне тесто. Потом он нашлепал из катышков тонкие лепешки и поджарил их на медленном огне..
— Жаль, маслица со сметанкой нет, — причмокнул он губами, протягивая Климу первый «блин».
Клим с жадностью схватил лепешку, откусил половину и чуть было тотчас же не выплюнул — такая горечь опалила рот.
А Потапов жевал свою лепешку с таким аппетитом, словно это и впрямь был пышный ноздреватый блин из первосортной пшеничной муки.
Морщась от горечи, Клим съел две лепешки. Острое ощущение голода притупилось, и он протянулся было за третьей, но Потапов остановил его:
— Хватит, милок! Закиру оставь...
И не только лепешки из кедровой коры пришлось есть в кажущиеся бесконечными, долгие зимние месяцы. Потапов научил товарищей, как готовить из прожаренных кедровых шишек запеканку, и даже студень, сваренный из оленьего мха.
И все он делал не торопясь, с шутками-прибаутками, будто всю жизнь только этим и занимался.
— Сегодня, братки, как-нибудь, а завтра будем с блинами, — улыбался он то Закиру, то Климу — всем вместе им бывать не приходилось: кто-то из них всегда был на границе у Большой зарубки.
С час, наверное, если не больше, добирался Клим от «Пятачка-ветродуя» до площадки «Здравствуй и; прощай». Хорошо еще, что днем не было очередного снегопада.
Откинув полог, прикрывавший вход в чум, он прополз внутрь. Пахнуло теплом, в нос ударил перемешанный с дымом запах мяса. Только сейчас окончательно поверилось, что сержант сказал правду.
Закир сидел у окруженного земляным валиком пылающего очага, обхватив руками колени, тихонько раскачивайся. Над очагом висел котелок, в котором бурлил суп, распространяя дразнящий, самый лучший, самый желанный в мире аромат.
Сбросив движением плеча автомат, скинув шапку-ушанку, торопливо стянув меховые рукавицы, Клим пробормотал словно в лихорадке:
— Барана убили?
— Отдыхай, дорогой, кушай, пожалуйста! — заговорил Закир, помогая товарищу снять полушубок.
В отблесках колеблющегося пламени на лице Закира еще резче обозначились обтянутые загорелой, обветренной кожей скулы, впадины на висках и на лбу выше надбровных дуг, ввалившиеся щеки.
— Эх, соли нет!..
Снедаемый нетерпением, обжигая дрожащие пальцы, Клим налил в алюминиевую тарелку супу, поддев вилкой, извлек из котелка большую кость с куском дымящегося мяса.
— Ну и баран, целый бык!
— Кушай, пожалуйста! — повторил Закир, взял отпотевший автомат товарища, начал обтирать его тряпочкой.
— Вы... вы... — догадавшись вдруг, Клим бросил мясо обратно в котелок. — Вы достали из ущелья Зорьку? Это же конина!
— Совсем ребенок стал, — спокойно сказал Закир. — Ай, какой ребенок! Зачем кричишь? — Он достал из вещевого мешка спичечную коробочку, открыл ее: — Бери, пожалуйста! — и высыпал на ладонь притихшего Клима щепотку соли.
— У тебя осталась соль?
— Зачем торопиться? Много соли ешь, кровь жидкая станет, совсем как вода. Кушай, пожалуйста! Конина бик яши, хорошо!
И в самом деле: к чему терзаться, что они съедят то, что осталось от Зорьки? Ведь они не убивали ее, она сама разбилась. И как это Федор и Закир умудрились достать ее со дна пропасти?
Пересилив себя, Клим отхлебнул жиденького горячего бульона. Давным-давно не пробовал ничего более вкусного! Он с жадностью опорожнил тарелку; почти не жуя, давясь, проглотил порядочный кусок жилистого, жесткого мяса — не молода уже была работяга Зорька, — с наслаждением обсосал кость. Вовек не испытывал он чувства такой блаженной сытости, такой полноты в желудке...
Клим разулся, растянулся на лежанке. Хорошо! Не такая уж плохая штука жизнь! Эх, написать бы когда-нибудь картину «Заслон у Большой зарубки». Пограничника, стоящего в яркий солнечный день над суровыми, сверкающими горами на «Пятачке-ветродуе». У пограничника — вдохновенное, гордое и смелое лицо...
— Автомат почисти, — вернул Клима с «небес на землю» голос Закира. — Сержант придет, проверять будет, ругать будет.
