– Да, да, он сам! – с торжествующим видом подтвердила Клерсина. – Но говоря, что он здесь, я не хочу сказать этим, что он у меня в доме: он здесь недалеко… в надежном месте, где ничто не может угрожать ему. Он желает вас видеть и поручить вам своих детей. Потому-то он и призвал вас к себе… Бедный масса!.. Он очень, очень болен!
– Болен! Он? – переспросил отец, как бы отказываясь верить в возможность этого сообщения.
– Да, очень болен! Он скоро умрет! – продолжала Клерсина.
Тогда я увидел нечто такое, чего не видал еще никогда в своей жизни: увидел, как слезы брызнули из глаз моего отца и потекли по его лицу. Однако он почти тотчас же справился со своим горем, которое, несомненно, должно было быть сильно и глубоко, и сказал негритянке:
– Что я должен сделать? Какого рода распоряжения оставлены мне?
Как пробужденная из забытья этими прямо обращенными к ней вопросами, Клерсина взяла в руки свой маленький медный светильник и направилась в тот угол комнаты, где стояли шкаф и комод, но вместо того, чтобы открыть дверцу шкафа или ящик комода, как я ожидал, поднялась на цыпочки и достала с высоко прибитой полки мешок с маисом, который поставила на землю, затем с сияющей улыбкой по адресу моего отца развязала мешок и опустила в него руку по самое плечо. Пошарив там на самом дне довольно продолжительное время, она достала из этого своеобразного бюро тщательно сложенную бумажку без подписи, которую и вручила отцу.
Вот что говорилось в этой записке:
Отец мой несколько раз подряд читал и перечитывал эту записку, как если бы он хотел навсегда запечатлеть в своей памяти каждое отдельное слово, затем подошел к огню, зажег бумажку и печально смотрел, как огонь пожирал ее.
Потом он обратился к Клерсине.
– Завтра утром, к десяти часам, я буду здесь с молодой девушкой. Будьте готовы!
– О, я уже целую неделю готова, – отвечала негритянка, видимо, гордясь своей исправностью. – Все уже приготовлено давно. Привозите только мою Розетту, а за мной дело не станет. Мне придется только позаботиться о том, чтобы приготовить еще одну лошадь для массы Нарцисса, которого мы не ожидали и на которого не рассчитывали, – добавила она, с улыбкой глядя на меня. – Но сумеете ли вы найти завтра мой дом? Или, быть может, вы желаете, чтобы я пошла ожидать вас к воротам монастыря и сама проводила вас сюда?
– Нет, не нужно. Зачем напрасно беспокоить вас? Мы и сами найдем дорогу, – сказал отец. – Но вот что я желал бы знать: нет ли какой возможности добраться сюда по более тихим и менее людным улицам? Ну, словом, более приличным, чтобы провести по ним молодую барышню?
– Нет, масса, – ответила негритянка, – другой дороги нет, иначе и я не повела бы вас таким путем. Вся земля изрезана этими байю. Выбирать не приходится, или же нужно сделать, по крайней мере, мили две обходу, затем доставать лодку в том месте, где дальнейшая часть пути уже пойдет водой. Впрочем, днем Черный город точно вымирает: все на работе, а старики и ребятишки спят.
– Ну, прекрасно! В таком случае, мы придем через Черный город. Итак, до завтра!..
Клерсина снова схватила руку моего отца и, поднеся ее к своим губам, стала покрывать поцелуями.
– Да благословит вас Господь! Да благословит вас Господь! – восклицала она, видимо, растроганная и взволнованная. – Мой бедный масса!.. Он теперь умрет спокойно… Он будет знать, что его дети в верных, хороших руках… Молодой масса, я вижу, тоже добрый… Я увидела это по его глазам, когда он смотрел на маленького Флоримона. Он будет братом для него и для моей маленькой Розетты, моей дорогой дочки. Да, она всегда звала меня «мама Клерсина!» – с гордостью пояснила негритянка. – Здесь старых негритянок принято называть «тетушка», но моя Розетта называла меня «мама», да и теперь еще называет так!.. Ах, масса, любите ее! – добавила она с внезапным, страстным порывом, между тем как две крупные слезы заблестели в ее больших, выразительных глазах.
