– Вик-Любен во главе этого отряда и, очевидно, предводительствует ими! – прибавил я почти в одно время.
Между тем Розетта с легкостью птички спрыгнула на землю и уже бросилась обнимать и целовать своего отца.
– Что там случилось? – спокойно спросил Жан Корбиак.
Запыхавшийся Белюш едва мог говорить.
– Мы окружены! Человек шестьдесят, если не больше, оцепляют этот лесок… Мне показалось, что вдали блеснул на солнце ствол ружья… Я отправился на рекогносцировку и убедился, что они несутся вон с той стороны, полукругом… Не пройдет получаса, как они окружат нас и всех заберут в плен!..
– Но это чистая нелепость, – проговорил Жан Корбиак, – мы здесь, в Техасе, на нейтральной территории, где приговоры новоорлеанского суда не имеют ни силы, ни значения…
– Да, да, – сказал Белюш, – но не забывайте, командир, что за вашу поимку назначена награда в пятьдесят тысяч долларов. Это постановление вот уже четырнадцать лет как опубликовано. Такая сумма, право, заставит не заметить такой маленькой незаконности, как переход через границу. Да если бы даже Мексика и возбудила вопрос об этой незаконности, кто обратит на это внимание?.. Ну, в крайнем случае, ей дадут какое-нибудь удовлетворение, а вы тем временем будете уже повешены… Вот что!..
– Он прав, – проговорил мой отец, – тем более, если Вик-Любен участвует в этом деле. А ты не ошибаешься? Ты вполне уверен, что видел его? – обратился он уже прямо ко мне.
– Так уверен, как нельзя более!
– Ну, в таком случае нам не остается ничего более, как приготовиться к обороне! – сказал мой отец… – Женщин и маленького мальчугана надо будет спрятать в тростники, в русло ручья… А сколько у нас ружей?
– У меня при себе ружье, отец!
– И у меня, – сказал он, – а у тебя, Белюш, ведь тоже есть ружье?! Ну, значит, три, а дальше?..
Но других ружей не было. Жан Корбиак, не предвидя возможности нападения, не позаботился вооружить своих слуг для этой прогулки. Только случайно у одного негра оказалось какое-то старое охотничье ружье, а у двух других – по пистолету. Считая вместе с нашими двумя ружьями, у нас в распоряжении было всего семь или восемь выстрелов.
Этого было недостаточно. Отец мой был человек находчивый в полном смысле этого слова, но по лицу его я сразу увидел, когда он тщательно заряжал свое ружье, что он считал это дело проигранным и вполне безнадежным. И Жан Корбиак также понял это.
– Друзья мои, – сказал он совершенно спокойным, твердым голосом, – вы не можете спасти меня, это совершенно ясно. И если эти люди действительно хотят овладеть моей персоной и с этой целью явились сюда, то всякое сопротивление будет бесполезно… А я положительно не хочу допустить бессмысленной резни и избиения тех, кто мне дорог… Пусть же эти негодяи явятся сюда… Я сдамся… в первый раз в своей жизни!
– Жан Корбиак! – сурово крикнул мой отец, – знаешь ли, кому ты говоришь это?
– Да, Жордас, знаю! Я говорю это самому смелому, самому преданному и отважному из людей, каких я только знал. Говорю это человеку, которого люблю и уважаю больше всего на свете, и он послушает меня, он исполнит мою разумную волю, чтобы заменить отца моим бедным детям!
– Нет, Жан Корбиак, я не послушаюсь тебя! – отвечал отец. – Теперь ты в резерве, а командую я!.. Знай, что во что бы то ни стало я сумею защитить тебя своей грудью и скорее соглашусь, чтобы эти негодяи вырвали мое сердце из груди, чем допущу, чтобы они сделали тебя своим пленником!
– Жордас, я тебя умоляю… подумай о моих бедных детях!
– У них есть мать, Клерсина! Довольно, незачем попусту терять слова… Нарцисс, ты встанешь вон к тому стволу со своим ружьем, опустись на одно колено, вскинь ружье и держи патроны наготове у себя под рукой… Ты, Белюш, встань вон к этой скале… Я встану здесь… Женщин и коменданта спрятать в русло ручья… мальчугана тоже. Ты, с ружьем, влезай на дерево повыше… на этот кедр… А где же пистолеты? Здесь? Ну, теперь пускай каждый делает свое дело, и, может быть, мы все-таки уложим человек десять или больше этих мерзавцев!
Он был теперь совершенно спокоен и отдавал свои приказания тем же невозмутимым тоном, так просто и толково, как некогда при абордажах с капитанского мостика на «Геркулесе».
– Погодите! – вдруг воскликнула Розетта, до этого момента не отходившая от своего отца. – У меня появилась мысль!.. Выслушайте меня… Прошу вас, ради Бога, выслушайте меня!
Стоя подле отца и выпрямившись во весь свой рост, она держала одной рукой руку коменданта, а другой нервно сжимала свой хлыст, поднятый ею с травы. Девушка была бледна, но лицо ее дышало такой решимостью, такой несомненной отвагой, что один вид ее невольно возбуждал восхищение; кроме того, лицо ее светилось победной, лукавой улыбкой, как видно, под влиянием той мысли, которую она хотела сообщить всем нам.
Все мы, подняв головы, приготовились слушать ее с вниманием. Но это внимание сильно смутило девушку, и она слегка покраснела.
