Обстоятельства складывались так, что все положительно благоприятствовало нам. Ночь, когда мы вошли в залив Баратария, тридцать шесть часов спустя после того, как вышли из залива Сан-Марко, была темная и безлунная. Впрочем, явление это было вполне естественно, так как ровно двадцать восемь дней тому назад мы с отцом в точно такую же темную и безлунную ночь заблудились в улицах Черного города. Едва мы успели бросить якорь в маленьком притоке, образовавшемся в кольце небольших, густо покрытых лесом островков, среди которых «Эврика» действительно была скрыта ото всех взоров, как поспешили спустить шлюпку. Но прежде чем сесть в нее и направиться в город, мы пошли проститься с командиром и узнать, не будет ли каких-нибудь новых распоряжений.
– Как грустно, что я не могу отправиться вместе с вами! – сказал он глубоко взволнованный. – Но я полагаюсь на вас, друзья мои, и хочу верить, что вы будете действовать осмотрительно, разумно и как можно скорее вернетесь ко мне с добрыми вестями!..
– Положитесь на нас, командир! – отвечал я, почтительно пожав его левую руку, протянутую мне.
Что же касается Белюша, то он по своему обыкновению не издал ни звука. Вероятно, давняя привычка к превратностям судьбы научила его никогда ничего не решать заранее.
Затем мы вышли на палубу и, спустившись по трапу, сели в шлюпку вдвоем. Было ровно два часа ночи. Через час мы вошли в ту часть реки, которая омывает набережную города, а четверть часа спустя отыскали «байю» Сент-Жан. Проплавав около получаса по сети крочешных проливов и каналов, образующих целый лабиринт, – в котором Белюш, по-видимому, прекрасно разбирался, изучив их до мельчайших подробностей, – мы наконец прибыли почти к самому дому Клерсины. Привязав нашу лодку к корявому корню старой ивы и запрятав весла в траве, мы пешком направились к огороду, находившемуся позади дома этой негритянки.
Едва успели мы войти в огород, как я заметил развешенный на веревке для просушки серый полотняный костюмчик Флоримона, который, как я отлично помнил, был на нем в момент нашего пребывания на пароме… Значит, они вернулись уже в Новый Орлеан и, по-видимому, находились уже на свободе… С сильно бьющимся сердцем я постучался в дверь.
Голос Клерсины тотчас же отозвался, спрашивая, кто там. Я назвался по имени. Спустя немного времени она отворила нам.
С какой несказанной радостью я услышал от нее, что все они прибыли сюда вполне благополучно и все здоровы, но дальнейшие вести были менее утешительны, и я тотчас понял, что нам предстоят кое-какие затруднения. Оказалось, что только один Флоримон находился при ней, и она показала нам его спящим на большой кровати, как и в ту ночь, когда я видел его в первый раз. Что же касается Розетты, то она вместе с моим отцом остановилась в гостинице «Нотр-Дам». Кроме того, что пребывание в Черном городе казалось и моему отцу, и Клерсине не вполне подходящим для молодой девушки, им теперь не было никакого основания сохранять инкогнито, раз они вернулись в Новый Орлеан под конвоем Вик-Любена и его сообщников. Затем, предполагая, что местом свидания будет избран Каракас или какой-либо другой порт, – согласно тому совету, который он поручил мне передать Жану Корбиаку, – мой отец решил теперь терпеливо ожидать предписаний командира и ни на минуту не допускал мысли, что может появиться надобность тайно сесть на судно и отплыть прямо из Нового Орлеана, да еще так скоро. Вернувшись накануне, он ожидал вестей от Корбиака не ранее, чем по прошествии двух или трех недель.
Все это обещало создать массу непредвиденных осложнений в нашем простом плане. Необходимо было решить тотчас же, что именно делать и как действовать, и через Клерсину сообщить это решение отцу. Конечно, о том, чтобы самим идти к нему и переговорить лично там, в гостинице, нечего было и думать. Это было бы все равно, что направить Вик-Любена прямо на след командира или, по крайней мере, подвергнуть себя лишний раз опасности.
Клерсина сообщила нам, в какое бешенство пришел этот негодяй, видя, что я бежал. Он тотчас же сообразил, что мой побег должен иметь огромное значение, что я бежал только для того, чтобы предупредить командира о грозящей ему опасности и удержать его от какого-либо необдуманного поступка. Он разослал более двадцати человек в погоню за мной, но, к счастью, безуспешно. Затем злоба и бешенство этого негодяя обрушились на остальных его пленных: он тотчас же приказал разлучить их и усилить присмотр, стал дурно с ними обращаться, кормил только одними сухарями и водой и при каждом удобном случае обрушивался на них с бранью и оскорблениями.
Близ Нового Орлеана, вероятно, видя, что на погоню Жана Корбиака за своими детьми теперь уже рассчитывать нечего, и сообразив вместе с тем, как трудно ему будет оправдать перед властями свое неслыханное самоуправство, он возвратил им свободу, не без того, конечно, чтобы предварительно запугать их разными угрозами на случай, если они посмеют высказать свое неудовольствие, когда вернутся в город.
