Повесть «Капитанская дочка. Истина» – неожиданный взгляд на события, описанные А. С. Пушкиным в классическом произведении русской литературы «Капитанская дочка». Автор не спорит с гением, но показывает и осмысливает восстание Пугачёва так, как его воспринимал Алексей Швабрин. В книге убедительно доказывается, что «рукопись Гринёва» всего лишь фальсификация записок Швабрина. Новый взгляд на события позволяет читателю не только освежить в памяти выдающийся роман, но по новому оценить героев повествования. Читая книгу, вы обязательно улыбнётесь и оцените юмор, элементы пародии и аллюзии.
«Записки несумасшедшего».
Предлагаемая вниманию читателей рукопись была обнаружена во время строительства жилого дома в приволжском городке N. Рабочие, рывшие котлован для фундамента, наткнулись на давно заброшенный старинный погреб, в котором среди запыленных бутылей и банок с наливками, соленьями и копчениями (впрочем, безнадежно испорченными), обнаружились и завернутые в промасленный холст бумаги.
Сотрудники местного краеведческого музея подтвердили, что на этом месте находилась усадьба, принадлежавшая семейству Гриневых – мелкопоместных дворян. Один из владельцев усадьбы – Петр Гринев – в молодости проходил по пугачевскому делу. Сама же усадьба сгорела в революционные времена.
В музее хранятся записки девицы Марины Остужевой (не представляющие широкого интереса), в коих рассказывается, как в начале 19 века местный помещик Петр Гринев выкупил у заезжего человека некую рукопись, потратив на то огромные деньги. Человек, продавший ему рукопись, пропил часть денег в местных кабаках, где спьяну проговорился, что в бумагах речь идет о делах, которые, будучи преданными огласке, могут разрушить фамилию Гринева. Себя же этот человек называл тюремным офицером в отставке. По словам девицы Остужевой, человек этот затем неожиданно исчез, а куда делся – неведомо.
К удивлению жителей городка, Гринев рукопись не уничтожил, а продал некоему издателю Белкину, о чем и была сделана нотариальная запись. Запись сия чудом сохранилась и находится в том же музее. Белкин же, в свою очередь, уступил записки А. С. Пушкину. При публикации же выяснилось, что ничего зазорного для Гриневых в рукописи не было, наоборот…
Известно, что Гринев продал текст Белкину как оригинальный, а в городке поговаривали, что он, несомненно, подделал текст, проданный ему тюремным офицером.
Находка оригинального манускрипта позволяет сделать вывод о том, что на самом деле Петр Гринев не просто рукопись переработал, но решительно изменил саму её суть. Из текста явствует, что автором мемуаров является Швабрин, а не Гринев. Сделаны же записи были в заточении, где и попали в руки вышеупомянутому тюремщику, который и распорядился ими по-своему.
Не остается сомнений в том, что А. С. Пушкин обработал и издал версию, фальсифицированную Гриневым, что не умаляет художественных достоинств произведения, коему Александр Сергеевич дал название «Капитанская дочка».
Из оригинального текста становятся ясны некоторые мотивы действий героев, а читатель получает полное объяснение непонятных до сих пор фактов. Однако оставим читателей наедине с впервые публикуемым авторским текстом.
Разбить текст на главы, добавить комментарии и вставить эпиграфы осмелился издатель.
«Скачут…»
Отец мой Иван Андреич Швабрин в молодости своей служил при князе Потемкине и вышел в отставку секунд-майором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Вологодской деревне, где и женился на девице Акулине Ивановне Э., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли в младенчестве. Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Камыш-Самарский полк сержантом по милости армейского майора князя Т., близкого нашего родственника. Если б паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следует о смерти не явившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуске до окончания наук. В то время воспитывались мы не по-нынешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Никитичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на седьмом году выучился я русской грамоте и, хоть и не мог размышлять о свойствах борзого кобеля, но о нравах дворян местных, жестокосердием среди прочих ноблей особо отличавшихся, судить мог здраво.[1]
В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Руссо, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом книг и ежегодников. Приезд его сильно понравился Никитичу.
– Слава богу, – ворчал он про себя, – дитя умыт, причесан, накормлен, да ведь того мало. В науках прилежен, но надобно и мосье нанять; слаб я становлюсь – боюсь, не сдюжу, и из Алеши человека не выйдет без европейского воспитания.
