– Этот человек во все время нашего пребывания в Святой земле мешал мне как мог, а затем чернил мое имя по всему христианскому миру. Но и это не самое страшное из его преступлений. В Писании сказано, что нам следует прощать согрешивших против нас, ибо тогда и мы будем прощены небесным отцом нашим. Но я никогда не смогу простить Филиппа де Дре, епископа Бове, за отказ помочь нам спасти тех, кто оказался в ловушке в Яффе!
Ричард обвел взглядом зал, затем снова повернулся к сидящим на помосте:
– Смею предположить, все вы слышали про две битвы, данные мной при Яффе. Но вам едва ли известно о предательстве со стороны тех, кто считались моими союзниками. Мы вернулись к Акре, и я замышлял поход на Бейрут – единственный оставшийся у Саладина порт, когда пришел крик о помощи из Яффы. Султан неожиданно напал на город, и гарнизон не знал, как долго еще сможет продержаться. В Яффе обитало четыре с лишним тысячи человек, по большей части оправляющиеся от ран воины, и изрядное их количество составляли французы. Но когда мы известили епископа Бове и герцога Бургундского о нависшей над Яффой опасности, они отказались присоединиться к идущему на выручку войску. Ненависть ко мне оказалась для них важнее жизни собственных соотечественников! И они осмеливаются обвинять меня в предательстве собратьев-христиан, когда истинная вина целиком лежит на них!
Несколько раз в ходе речи Ричарда Бове порывался его перебить, но Генрих неизменно удерживал его. Теперь епископ снова начал было вставать, но резкий приказ императора заставил его вновь опуститься в кресло.
– В этом зале могут найтись те, кому не хочется принять сказанное мною о герцоге Бургундском и епископе Бове. Не верите мне – не надо. Сэр Дрюон де Мелло был с нами в Святой земле, и он человек честный. Спросите у него, он подтвердит мои слова.
Дрюон де Мелло вскинул голову. Его страшило стать центром внимания, и читавшееся на его лице несчастье говорило за себя красноречивее любых слов. Хадмар продолжал переводить, а когда закончил, Ричард нарочито медленно вытащил из-за пояса свернутый пергамент.
– Но если вам требуется еще одно подтверждение того, что я говорю правду, я дам вам его. Я охотно ответил бы на любые обвинения, будучи вызван на суд французского короля, являющегося моим ленным сеньором. Вот только он никогда не осмелится вызвать меня. Откуда мне это известно, спросите вы? Вот отсюда.
И он поднял свиток, чтобы все его видели. А затем продолжил:
– Филипп Капет сделал все возможное, чтобы растоптать мою честь и доброе имя, и теперь, когда я запутался в сплетенной им паутине лжи, что он предпринимает? Зная, что я не в состоянии оборонять свои владения, он объявляет войну Англии!
Ричард добился именно такой реакции, на какую рассчитывал: на лицах немецких баронов и епископов появилась гримаса изумления и отвращения.
– Впрочем, одно из выдвинутых против меня французами обвинений справедливо. Они заявляют, что моя война закончилась неудачей, и это правда. Я объяснил, почему счел, что мы не сможем отбить Священный город. И все-таки цель нашего похода была именно такой. Я дал Всевышнему обет, что освобожу Иерусалим от сарацин, и не выполнил его. Но для меня священная клятва значит много больше, чем для французского короля. Поэтому я обещал королеве Изабелле и моему племяннику, а также пуленским лордам, что как только разберусь с моим подлым братцем и предателем-сеньором, я вернусь в Утремер и доведу начатое до конца.
Оглядевшись, Ричард с удовольствием отметил, что его слова нашли у слушателей отклик.
– Итак, я изложил все, как было на самом деле. – Его подмывало закончить «А теперь делайте, что хотите», но он понимал, что заносчивость – непозволительная для него сейчас роскошь, поэтому заставил себя принять примирительный тон. – Надеюсь, что мои дела перевесят лживые измышления моих врагов, и вы выкажете сегодня правосудие по отношению к человеку, который отчаянно в нем нуждается.
Когда он закончил говорить, на некоторое время воцарилось молчание, затем зал взорвался хлопками и одобрительными криками. Люди вскакивали с мест и вскоре Ричарда окружили бароны и епископы, причем у многих слезы текли из глаз. Незнакомец, приславший ему вина, представился как Адольф фон Альтена, пробст большого собора в Кельне. Адольф выказал себя человеком смелым, во всеуслышание заявив, что короля Англии гнусно оболгали. К обступившему Ричарда кольцу присоединились уже все прелаты, даже епископ Шпейерский, и королю подумалось, не желают ли они тем самым выказать императору свое недовольство нарушением церковного указа. Но тут все расступились, освобождая путь Бонифацию Монферратскому.
Маркиз подошел и встал напротив Ричарда.
– Клянешься ли ты спасением своей бессмертной души, что не участвовал в убийстве моего брата?
– Клянусь.
Бонифаций выдержал паузу, будучи, как и Ричард, склонен к драматическим эффектам.
– Я верю тебе, – произнес он наконец, и это вызвало новую бурю одобрительных возгласов.
