Это Панков. Я подскочила на кровати, не понимая, где нахожусь. Нескольких секунд хватило, чтобы сориентироваться. Мне снилась криокапсула, меня поместили в нее и объявили, что разморозка назначена на 2 ноября 2009 года. Я радовалась увиденному сну, но голос из репродуктора через некоторое время объявил построение на работу. Я никогда не боялась работы. Быстро построились и строем пошли до швейной фабрики. «Бугор» (бригадир), достаточно молодая женщина из зечек, досиживала 18-летний срок. Шить научилась и требовала того же от своих подчиненных. «В рот меня мама целовала», — часто вставляла она в разговор примечательное выражение. Это была самая понятная фраза из ее пламенной речи. Еще я поняла, что понагнали интеллигенцию, а работать некому. Маньяки, убийцы, винтовые, наркоманы, сатанисты — вот и все труженики. Сатанисты, посмотри, как работают. А интеллигенты — тунеядцы, что с вами делать. Это я еще «перевожу» ее монологи на великий и могучий.
Никому не удавалось вставить слово в ее монолог, это было опасно для жизни.
— Шей, умняшка!
«Бугор» свалила около моей швейной машинки гору раскроенной ткани. Хоть бы для приличия показала, как челнок вставляется или как нитка заправляется… Я пыталась приглядеться, как делают это другие, но работа на конвейере доведена до автоматизма, трудно уследить за движениями рук. «Роботы, а нелюди», — подумала я. Зомби. Наркоманов можно сразу определить по синюшно-багровым кистям рук. Работают как заведенные: наркотик, особенно «винт», не скоро покинет их организм. К тому же, только я пыталась поднять глаза, как «бугор» начинала орать. Я быстро привыкла к ее блатному наречию. Гений словесности!
— Подачу давай! — орали зечки, требуя у исполнителя предыдущей операции работу для себя. «Или они работают теперь так потому, что в жизни никогда не работали?..» — размышляла я. Видела я, как дрались женщины за подачу. В руках у каждой ножницы. Это здесь и сейчас они швеи, а там и тогда — убийцы; вот и сжимают в руках ножницы, перед тем как идти подачу просить. Видела я и кровопролитие. Страшное зрелище, когда режутся не на жизнь, а на смерть.
«Научусь шить, не уступлю вам», — думала я, по рабоче-крестьянскому обычаю плотно обвязывая белый платок вокруг шеи. Когда в очередной раз ко мне подошла одна из них, плотно сжимая в руках ножницы, со словами: «Умняшка, подачу давай», — я встала из-за швейной машинки, так же крепко держа их в руках.
— Я сейчас тебе такую подачу дам, мало не покажется. — И я сделала навстречу женщине несколько шагов. Выглядела я, наверное, как хищница. — Дам я тебе подачу, жди!
Вся бригада перестала шить, все насторожились. Подраться на ножницах, — в этом не было ничего нового. Но я в этой роли выглядела неординарно, от меня такого не ожидали.
В подобных ситуациях обычно находится авторитет, который разруливает ситуацию. Через ленту с другой стороны быстро перепрыгнула зечка, которая из своих тридцати четырех лет просидела уже восемнадцать.
— Доктор, успокойся. Тебе это не к лицу.
А бригада зашептала: «Уважуха, уважуха».
Мое нервное истощение достигло апогея. Каторжный ненормированный труд по 12–18 часов в день, тяжелый сон, после которого с трудом вспоминаешь, где ты и кто ты. Узаконенное рабство. Я забыла все, что знала в этой жизни, помнила только фамилию, имя и отчество. Многие не выдерживали такого нечеловеческого ритма работы. Испокон века шел этот обычай: замастыриться. Или на работе порежут, или сам порежешься, чтобы на работу не идти. Вскрывались, вешались, чтобы отдохнуть — на время, если получится, или навеки. Одна наркоманка вскрыла себе шею, прошлась около сонной артерии. Повезло. А на том свете работают? В раю, наверное, нет. А в аду, скорее всего, работают, как на этой каторге. Я не мастырилась и не позволяла делать это другим. Научилась шить, назло всем. Я сказала себе, что это нужно, необходимо. На данном этапе жизни — это самое главное, чтобы выжить.
Я писала детям и родителям письма, как с фронта о боевых действиях. Писала им о преодолении страхов, комплексов, трудностей. Представляла им себя героем, который скоро победит на этой войне и вернется домой с почетом. Когда я получила на зоне первую зарплату швеи, то вдруг обнаружила, что она больше, чем моя зарплата в поликлинике. Я похвасталась этим в письме детям. «А разве такое бывает?» — удивились в следующем письме они. Бывает, все бывает, любимые мои. Не удивляйтесь. Я теперь ничему не удивляюсь.
— Мы все с приветом, поэтому и живем в этом мире, — утверждал Леха.
Я пыталась докопаться до правды, понять суть происходящего.
— Доктор, Минздрав предупреждает: комплекс неполноценности неизлечим. Смотри на жизнь проще. Учись. Вот похож я на придурка? — Леха закатил глаза.
— Нет.
— А вот так?
— Да нет вроде…
— А так? — На лице остались одни белки.
— А вот так похож.
Леха внезапно посерьезнел:
— Учись, глупая.
— А зачем мне учиться? Я ведь все равно глупая, — парировала я.
