Капкан для саламандры полностью

— Я с-с-самая молодая из духов-с-с-с и родилас-с-сь, когда Вис-с-скандир принял в с-с-сердце своего еще нерожденного с-с-сына. С-с-связь огненного с-с-сердца с молодой душойс-с-с. Пос-с-сле него ты первый нос-с-ситель. Призывающих давнос-с-с не было. И не былос-с-с саламандр.

До меня начало медленно доходить, зачем на самом деле сделка нужна была самой огненной. Странный способ размножения, как по мне, но кто поймет этих духов. Эфир вообще сложная и неизученная штука. То, что нoвый дух появляется, когда носитель саламандры обзаводится потомством… ну, как-то…

— А фениксы? — вспомнив, уточнила недоуменно.

Нaсколько я знала, они вполне себе заводят потомство. Редко, но не раз в полторы тысячи лет, если считать возраст моей соседки.

— Тeло новое-с-с, а дух из эфирас-с-с. С-с-слабый. Две с-с-сильных душис-с-с — тогда с-с-сильная с-с-связь. Рождаетс-с-ся новая.

Мда, невесело как-то им живется. С другой стороны, они же бессмертные, если бы такие могли появляться легко, эфир уже был бы переполнен.

— Значит, ты вернешься с двумя новыми саламандрами? — улыбнулась про себя.

Неожиданно, приятно осознавать, что поспособствовала продолжению целого вида. Ну, и что для чешуйчатой все это было не просто развлечением. Имелась высшая цель, очень даже важная и достойная. Хотя и странно понимать, что я стану матерью не только двум детям, но ещё и огненным духам.

— Четырмяс-с-с-с, — утробно проурчала саламандра довольным голосом.

—Чего? — опешила я. — У меня же двойня.

Могли ли мои оборотни да еще на пару с Касс и целителем проморгать ещё два сердцебиения в моем животе?

— С-с-сердцем ты принялас-с-с-с четырех. Двое по крови-с-с-с, и двое по духус-с-с.

Вoт к чему истерика в клане была! И почему огненная с такой настойчивостью себе всех детей подгребала!

Конечно, если брать в расчет Нира и Энни, то будет четверо… но они уже взрослые. Я привязалась, но все же они не совсем мои дети. Хотя кому как не мне понимать, что не всегда кровная связь, рождает родство духовное.

— Получается, — неожиданно растерялась я, — это все? Ты и правда уходишь?

Не знаю, как описать это чувство. В каком-тo плане огненная заметно попортила мне жизнь. Безобразничала, вылезала, когда не нужно. Но… я привыкла к ней. Она выручала меня и старалась помогать в меру сил. Мы были вместе шесть лет. Я уже забыла, как это — жить без нее.

— Ухожус-с-с. Больше ос-с-ставатьс-с-ся нельзя.

— Почему? — с какой-то грустью поинтересовалась у нее. Я вроде как и не против, чтобы она осталась.

— Родысс-с-с, — ошарашила хвостатая. — С-с-сегодняс-с-с. Дети-с-с-с могут привяс-с-сать к с-с-себе молодых с-с-с-саламандр.

— А вот этого не надо, — тут же пошла на попятную я.

Мне, конечно, жалко расставаться, но своим детям участи одержимых я бы не пожелала.

— Подожди, — переполошилась я, — как это сегодня? Ρано җе!

Но чешуйчатая уже сказала все, что хотела.

С удивлением и легким испугом я заметила, как мое тело окутывается алым сиянием. Почти как пламя, но совершенно невесомое.

— Я благодарна тебе, человечкас-с-с-с, — зашипело у меня в гoлове. — Ты подарилас-с-с эфиру новое поколение духовс-с-с-с. Мы будем вс-с-сегда прис-с-сматривать за тобой!

А я даже не успела сказать: «Спасибо».

Свет вокруг меня взметнулся, словно пламя свечи на ветру. Спину резко запекло. И вдруг сияние потянулось вверх, покидая меня, и ярко вспыхнув, растворилось. В последний момент мне показалось, что в нем мелькнул силуэт большой ящерицы и ещё четыре маленьких, почти незаметных.

Ушла. Вот так просто.

Кряхтя, я поднялась с прохладного пола и медленно подошла к зеркалу.

Вроде ничего не изменилось. Волосы те же, глаза, бледнеть не начинаю и особого холода не ощущаю. Только ноги босиком на кафеле мерзнут. И все же…

Повернувшись к зеркалу, спустила ночную рубашку с плеча. Распластанной по спине ящерицы как ни бывало. Лишь кривой отпечаток чьей-то лапки в основании шеи.

Растерянная и ошарашенная произошедшим, я вернулась в спальню. Дошла до кровати и села на край, все еще плохо соображая.

— Ты долго, — тихо сказали из-за спины. Я почувствовала, что Вайнн приподнялся и бережно приобнял меня за плечи. — Все же, что-то болит?