Он почувствовал, что очень устал, и душераздирающие крики нужны ему сейчас были меньше всего. Захлопнув дверцу «ауди», завел мотор, но так и не двинул машину с места, а словно ждал, пока Лида окончательно обидится и уйдет, — остатки галантности не позволяли ему бросить женщину на улице. Но Лида, похоже, не торопилась покончить с этой мелодраматической сценой. А может, это доставляло ей удовольствие?… На своем веку Алексей Соколовский повидал немало женщин, нуждающихся в крикливом выяснении отношений, как наркоман в очередной дозе наркотика. Лида же как-никак была актрисой, а значит, склонность к сценам у нее в крови. И если прежде Алексей не замечал за ней подобных привычек, то это вовсе не означало, что у нее их нет.
А она вдруг сказала игривым и легким тоном, будто никаких тяжких слов не было сказано между ними минуту назад:
— Угости меня кофе, Соколовский. Я хочу поговорить с тобой.
— Ты же не пьешь кофе, — ответил он, глядя мимо нее.
— Надо же, не забыл! Не забыл, не забыл! — Она обрадовалась — искренне или нет, он не знал, но в голосе ее зазвучали дразнящие серебряные колокольчики, и он вдруг снова вспомнил Венецию, сцену старинного театра и ее, царящую на этой сцене… Нуте-с, так чего же еще она от него хочет?
Алексей молча распахнул дверцу справа, и уже через пять минут они входили в тот самый крохотный ресторанчик, в котором он обедал сегодня, пытаясь набраться сил перед посещением родного театра и даже не предполагая, как много этих самых сил ему понадобится. Зал, совершенно безлюдный днем, теперь уже наполнился посетителями, и сизые клубы дыма мешались с ароматом коньяка и запахами свежего жаркого.
— Два кофе, пожалуйста, — сказал он официанту и наконец-то посмотрел на Лиду. Она выглядела совершенно безмятежной в светлом льняном костюме и теперь отчасти даже раздражала его своей свежестью.
— Дуо капучино… помнишь? — улыбнулась она чуть заискивающе, но сейчас это напоминание не задело в нем никакой чувствительной струны. Соколовский чуть нахмурился, закурил и выжидающе уставился в колдовские глаза, способные и в этот миг свести с ума кого угодно.
— Ты хотела поговорить со мной, — терпеливо подсказал он.
— Да. — Ее голос стал резче, она тоже вытащила сигарету, и из ее тона испарилась, исчезла всякая сентиментальность, а Алексей с невольным уважением подумал: «Вот теперь мы имеем дело с настоящей Лидой Плетневой…» — Да, я хотела поговорить с тобой, Соколовский. Тебе понравилось то, что ты сегодня увидел в нашем театре?
— А я почти ничего не увидел, — угрюмо сказал он.
— Не надо лукавить. Я ведь не Володя Демичев, меня тебе не провести. Хочешь знать, что я думаю об этой постановке? И обо всех прочих новых работах — тоже?
Официант принес кофе, и это избавило Алексея от необходимости отвечать на ее последний вопрос. Впрочем, Лида и не ждала ответа.
— А думаю я, дорогой мой Алеша, что все это — пшик. Дым, туман, морок. Обман зрения… Володя хорош был в тандеме с тобой, как исполнитель, как второй режиссер. Но самостоятельно он — ноль. И публика скоро разберется. А значит — что? Правильно, значит, театра Соколовского на Юго-Западе больше не будет. Не будет театра, ты понимаешь?
Она отхлебнула горячий кофе, поморщилась — «Какая все-таки гадость!» — и отодвинула чашку в сторону. Потом посмотрела на Соколовского чуть внимательней, чем прежде, и спросила:
— Что ж ты молчишь, Алеша?
— А что я должен отвечать? — Он пожал плечами и мысленно упрекнул себя за излишне театральный жест. Театральности во всей этой истории и без того было навалом. — Чего ты-то ждешь от меня?
— Тебе не жалко своего театра?
— Очень жалко. Мне давно уже было жаль его. Например, в больнице, когда я читал вашу пьеску и понимал, куда вы придете с такими спектаклями. И потом мне тоже было жалко мой театр, когда я говорил с Ванечкой Зотовым, сбежавшим в бармены и оставившим мне на прощание повествование о том, что у вас происходит. И еще тогда, когда читал все эти рецензии про вас… Мне было очень жаль театр. Но я сумел пережить это чувство, избыл его, понимаешь? И к тому же увиденное мною сегодня — это уже не мой театр.
Лида аккуратно положила рядом с невыпитым кофе погасшую сигарету.
— Я не хочу врать тебе, Соколовский, — сказала она медленно и задумчиво. — Я не была тебе верна. Но ты сам виноват в этом. Вспомни, как ты разговаривал со мной, когда я звонила тебе на дачу, и потом еще эта дурацкая встреча в больнице… Но нас ведь связывало гораздо больше, нежели просто любовь, правда же? И поэтому я надеялась, что ты не станешь мстить своей лучшей актрисе.
Он слушал ее, не понимая, чего она от него добивается. А она, убедившись, что он не заговорит по собственному почину, не скажет то, чего ей так нужно было сейчас услышать, вздохнула и четко выговорила:
— Я по-прежнему хорошо понимаю тебя и по-прежнему способна на многое. Поэтому если ты действительно собираешься делать новый театр… Если у тебя готовятся новые проекты…
