Потом, после дождя, я выбрался обратно на пляж. Там на песке валялось сильно изодранное об острые коралловые рифы и выброшенное волнами на берег мертвое тело Рона МакКонела. Я просто уселся на песок подальше от него и стал вглядываться в океан. В глубине души я очень боялся того, что он может пошевелиться и попытаться встать на ноги, но это был абсолютно беспочвенный страх. Я знал наверняка, что это невозможно. И все потому, что только мне одному было известно, как на самом деле Рон МакКонел лишился жизни.
А потом один за другим прибыли сразу четыре катера.
Первыми были ребята из ремонтной службы. Они прибыли починить трансформатор и антенну, потому что я оставил без связи сразу несколько отелей, и были потрясены увиденным. Это они сообщили о крушении остальным. Вскоре к острову подошли катера медиков и спасательной службы. Медики сразу бросились ко мне, а потом к трупу МакКонела. Мне прямо на месте сделали пару уколов, напичкали таблетками, промыли рану и перевязали плечо. Прибывшие последними полицейские упаковали в пластиковый мешок тело шотландца и перенесли его на свой катер, чтобы доставить в институт судмедэкспертизы в Мале.
Не вдаваясь в подробности и не уточняя деталей катастрофы и гибели остальных пассажиров нашего катера, я сказал спасателям, что всего нас было шестеро, и они еще долго курсировали вокруг острова, но так и не нашли ни одного тела. Видимо, все либо утонули, либо их унесло в океан во время шторма.
Оказалось, наш катер пропал с радаров еще утром, как только мы вышли в океан. Видимо сломался специальный передатчик. На наши поиски сразу же хотели отправить спасательную службу, но решили этого не делать, понадеявшись, что мы сами скоро вернемся, так как вот-вот должен был разыграться шторм. Я же, слушая это, сразу понял, что неисправный передатчик – дело рук МакКонела, и он действительно собирался угнать катер. Но озвучивать свои мысли я никому не стал. Предпочел вообще молчать, изображая крайнее потрясение.
Наверное, поэтому медики отказались отдавать меня полицейским и сами повезли в столичный госпиталь, где меня уже вымыли, как следует осмотрели, заново перевязали, переодели, накормили и даже предложили остаться до утра в одной из палат, но в эту версию дальнейшего развития событий внес корректировку неожиданно появившийся лейтенант Шакур.
С ним был одетый в плохо выглаженный льняной костюм мужчина европейской внешности со светлыми волосами, которому на вид было лет сорок с чем-то. Темный загар выдавал в нем человека, который провел под островным солнцем немало времени, а одежда, бэйдж на шее и портфель – лицо официальное. И он действительно представился мне Лассе Улофссоном – сотрудником Шведского консульства в Мале. Выглядел он встревоженным, но при этом все равно довольным. И надо сказать, что повод для этих эмоций у него был – в виду целой серии несчастных случаев, произошедших за последние несколько дней с гражданами разных стран, я едва не пополнил список.
Начал он с того, что крепко пожал мне руку и поздравил с тем, что я выжил при крушении, спросил, как я себя чувствую и поинтересовался, нет ли у меня какой-нибудь просьбы, которую он мог бы постараться выполнить тут же, например, сообщить родным о том, что я жив. Я ответил, что мне некого оповещать и поблагодарил его за участие. Тогда Лассе Улофссон вынул из своего портфеля целую стопку формуляров и сам заполнил их с моих слов всеми необходимыми данными. На мое сожаление о том, что при мне не оказалось документов, который остались в отеле, он отмахнулся и сказал, что запросит копию из отеля и сделает запрос в Стокгольм. Расспрашивать о крушении катера он меня не стал, сказав, что не желает меня тревожить, пожелал выздоровления и напомнил о том, что я могу остаться в клинике до завтра. Встал, убрал в портфель документы, попрощался и ушел, оставив нас с доктором и лейтенантом Шакуром.
Последний, не смотря на смуглую почти черную кожу, был бледен, как приведение, молчалив и угрюм. Пока меня осматривали врачи, и я общался с Лассе Улофссоном, он стоял, подперев плечом стену, или ходил взад-вперед, ссутулившись и запустив ладони в карманы брюк. Кивком попрощался с сотрудником Шведского Консульства, а потом поинтересовался у врача моим состоянием и, получив от того убедительный ответ, что я вполне здоров, попросил оставить нас одних. Он заметно нервничал, но старался держать себя в руках и говорил очень тихо. Был полной противоположностью себя такого, каким я видел его до этого, а особенно этим утром. И единственная вольность, которую он себе позволил – это открыть окно и закурить, усевшись на подоконник.
Я в отличие от него был спокоен. Наверное, из-за действия лекарств.
– Как произошло крушение катера? – спросил он, затянувшись сигаретой и выпустив струю дыма в темнеющее за окном небо.
Я не знал с чего начать, и тогда он добавил:
– Что здесь вообще происходит?
